Самозванец
Шрифт:
– Верь больше всякой брехне, как же там смогут люди жить?
Пока приятели решали это важный вопрос, я влез на коня и стукнул его по бокам пятками. Он послушно куда-то пошел.
– Ты куда это направляешься? – спросил я его, но он не ответил, только мотнул головой. Я обиделся и задремал.
На мое счастье на этом транспортном средстве заснуть было можно даже без подушек безопасности. Донец не хуже меня знал дорогу в свою конюшню.
Утром меня разбудили мухи. Этот бич дохимической эпохи в летнее время превращал человеческую жизнь в сплошную борьбу с докучливыми насекомыми. В городе,
Я боролся за остаток утреннего сна, а мухи дружным хором-жужжали у меня над головой, норовя влезть под холстину, в которую я закутался. Наконец это мне окончательно надоело, и я освободился от сермяжной простыни и слегка приоткрыл глаза. Первое, что я увидел, было недовольное лицо Натальи, Она по каким-то признакам определила, что я проснулся, недовольно сказала:
– Вместо того, чтобы отвезти меня в Подлипки, ты напиваешься, как, – она, наверное, хотела сказать: «свинья», но не рискнула и обошлась неопределенным эпитетом, – как не знаю кто!
Напивался я крайне редко, за время нашего знакомства такое случилось в первый раз, и везти ее в Подлипки я не обещал.
– Мне не понравилось, как ты вчера грабила торговцев, – не оправдываясь, выдвинул я версию своего неадекватного поведения.
– Я никого не грабила! – резко ответила она. – Они сами мне все дарили!
– И часто тебе делают такие дорогие подарки?
– Часто, – буркнула она, – вставай, нам уже нужно ехать.
– Я никуда не поеду! То, что тебе померещилось, что отец умер, еще не повод лезть в пасть твоего ненормального отца. Тебе мало того, что он с тобой сделал?
– Если ты не поедешь со мной, то я поеду одна!
Мне после вчерашнего было так муторно, что ни спорить, ни ссориться не было никаких сил, поэтому я промолчал и опять прикрыл лицо концом холстины.
Тогда моя прекрасная подруга пошла самым проторенным путем, она заплакала. Плач был тихий и ненавязчивый. Наташа лила слезы почти беззвучно, только изредка всхлипывала и шмыгала носом. Слышать это в том состоянии, в котором я тогда пребывал, было трудно. Пьющие товарищи, страдающие похмельным синдромом, меня поймут. Я терпел, сколько мог, потом сел на наших полатях и задал вопрос, на который не бывает ответа:
– И чего ты плачешь?
Как и следовало ожидать, она на вопрос не ответила, но выдвинула версию своей вселенской тоски:
– У меня умер папа, а я не могу с ним проститься!
– Откуда ты знаешь, что он умер?
– Оттуда! Знаю, раз говорю!
Вопрос нужно было как-то решать. Я уже понимал, что если запутаюсь в семейных отношениях, то о моей «благородной миссии спасителя отечества» можно будет забыть. Другое дело, что пока, в начале царствования сомнительного царевича Дмитрия, никаких особых событий на Руси не происходило. Опять-таки, если верить историкам, реконструировавшим события этого времени по скудным летописным материалам и свидетельствам заезжих иностранцев.
– Хорошо, – скрепя сердце, сказал я, – как
только мне станет лучше, я отвезу тебя к твоему покойному папе!– Правда! – обрадовано воскликнула Наташа, разом забыв о слезах. – Принести тебе рассола?
– Принеси, – миролюбиво согласился я, зная из опыта, что лучше уступить, чем изнурять себя в нескончаемой семейной войне.
– Я мигом! – воскликнула она и, повернувшись на месте, так что раздулся подол нового сарафана, умчалась к квартирным хозяевам добывать огуречный рассол.
Пока Натальи не было, я оделся, умылся, почистил зубы тайной, чтобы не смущать аборигенов непонятными действиями, зубной щеткой, разогнал Ваню за плохую ковку донца, – заведовать лошадиным хозяйством была его святая обязанность, и уныло ждал, когда мне полегчает. Лучше всего было бы полечить похмелье некоторым количеством водки, но одна мысль о жутком сивушном запахе местных спиртных напитков отвращала душу от алкоголя.
– Ну, что там у них нового? – спросил я девушку, когда она принесла кружку мутного рассола.
– Поляки по Москве безобразничают, – ответила девушка, сочувственно наблюдая, как я медленно цежу кислую, умиротворяющую внутренний пожар жидкость.
– Это которые вместе с царем пришли?
– Да, ходят по улицам и задирают москвичей. Говорят женщинам от них отбоя нет.
– Поляки они такие, всегда пижонами были, – подтвердил я, хотя никаких доисторических поляков никогда и в глаза не видел. Знал о них по произведениям Гоголя, писателя гениального, но не утруждавшего себя ни исторической достоверностью, ни излишней ученостью.
– Одеваются они очень красиво, – с непонятным мне тайным смыслом сказала Наташа.
– Ну и пусть, русскому человеку красивая одежда не нужна. У нас вместо нее национальное величие и бескрайние просторы!
– Да, а я вот вчера такой красивый кафтан приглядела, нужно было его взять, такой впору и царю надеть!
Я подумал, что она заботится о моей внешности, и строго сказал:
– О моей одежде забудь, я сам с ней разберусь.
– Я подумала, он батюшке впору был бы, чтобы не стыдно было в гробу лежать.
– Господи, ты опять за свое. Ну и что там еще поляки делают?
– Пьют и дерутся, – потеряв интерес к разговору, ответила она. – Москвичам не нравятся.
– Нам никто не нравится, мы сами себе не нравимся.
– Говорят, царь их отослать хочет назад в Полянию, казной прельщает, а они ни в какую.
Мне, честно говоря, особого дела до поляков не было. Рассол немного смягчил похмелье, но голова по-прежнему трещала, и небо казалось с овчинку.
– Я так надеялась, что мы вчера, а ты так напился, – резко поменяла тему разговора Наталья. – Когда теперь удастся...
– Так в чем дело, иди сюда...
– Нет, – отстранилась она, – вдруг кто-нибудь войдет!
– Что-то это тебя раньше не останавливало.
– Мало ли что. было раньше, раньше и ты был совсем другим! Если я тебе стала не нужна, так и скажи. Только я не могу быть с тем, кто меня не почитает!
– Ясно.
Теперь стало понятно, куда она клонит.
– Что тебе ясно?
– Ну, если я хочу с тобой спать, то должен ходить перед тобой на полусогнутых.
– На чем ходить? – не поняла Наташа.