Рыбья кость
Шрифт:
Ей так хотелось сорвать маску и балаклаву. Хотелось ярче почувствовать запах дыма, обожженной земли, мокрого зимнего ветра. Смеяться, визжать, хватать Освальда за руки, чтобы он разделил с ней этот момент, раз уж не мог паучок с ее монограммой.
Но Марш не хотела оборачиваться. Не хотела терять ни секунды, менять горящий дом на кислую рожу Освальда. Да и моментом делиться она, пожалуй, вовсе не хотела.
Позади раздался мерный стрекот винтов — Освальд поднимал в воздух снимающий дрон. Зеленые лампочки по углам, да, это дрон обычных охотников за контентом.
Четвертый, третий.
Они с Освальдом специально пошли вдвоем, не позвали ни Иви, ни Даффи. Просто
Зеленые огоньки на крыльях дрона присоединились к десяткам других таких же. Ну еще бы, на такой инфоповод все слетелись как мухи на дерьмо.
Взрывов больше не было. Дом горел и, кажется, кто-то кричал. А впрочем, Марш, наверное, просто померещилось.
Она наконец обернулась. Освальд стоял совсем рядом, положив руки ей на плечи — а она и не заметила.
— Что такое? — хрипло спросила Марш.
Праздник кончился, слова затихли, и теперь ей стало грустно. Она даже не была против того, что Освальд ее трогает.
— Смотри, — сказал он, показывая на дом. — Смотри, что… та-а-ам…
Она подошла к краю крыши и посмотрела вниз.
И что-то выросло, распустилось в ее душе, тугое плотное, не дающее вдохнуть. Распустилось — и лопнуло.
Марш засмеялась, и вдруг поняла, что Освальд смеется тоже.
…
Мало кто из жителей Младшего Эддаберга считал, что город ночью уродливее, чем днем, но Рихард был в этом уверен. При свете город еще можно было терпеть — шесть жилых кварталов, белые прямоугольные башни без окон, и россыпь черных домов поменьше — тянулись вдоль цепи холмов. Зимой бурых, покрытых редкими снежными проплешинами, а летом зеленых и золотых. Рихарду даже нравились широкие чистые улицы, кварталы, у подножий которых теснились палатки и полулегальные магазины, словно черная пена, разбивающаяся о скалы. Ему нравился несмолкающий рассерженный гул электробашен и тяжелое дыхание вентиляций. Рихарда успокаивал Младший Эддаберг, но только днем.
Ночью проклятый город превращался в верещащую черно-неоновую дрянь. Ночью смолкал мерный вой аэробусов, и оживали уличные динамики. У баров, на крышах, во внешних лифтах — каждый, кто не уходил в сеть, считал своим долгом заявить о себе, включив музыку погромче. Наверное людей все-таки пугала неоновая темнота.
Темнота людям оставляла лишь серые очертания кварталов, словно непрогрузившееся пространство конвента, который жителям нужно было заполнить и декорировать. Конечно, жители Младшего Эддаберга и тут не могли оставить любимый город в покое. В темноте оживали вывески и дроны, вся разноцветная подсветка, от контуров несуществующих окон, непристойных надписей и рисунков на стенах, до голографических моделей, собранных художниками без сертификатов. А художникам без сертификатов подавай заумные переливающиеся абстракции и голых баб. Рихард многое мог бы простить художникам без сертификатов, но бабы у них выходили страшные, как обнуленные рейтинги.
Рихард не хотел выходить из дома ночью, и тем более приезжать на место взрыва. Приезжать в Старый Город, где не было неона и грохота, а были только темнота, электробашни и злой ветер, и почему-то это было хуже грохота и неона.
Он не знал, что увидит там, кроме руин, оплавленного пластика и горелого бетона, но точно знал, что это будет значить.
Но разве он мог не приехать.
Вчера взорвался третий дом.
Когда взорвался первый — Рихард не придал этому значения. Ему этот дом был безразличен, он всем был безразличен, даже после взрыва. Конечно, пару дней вокруг руин вились снимающие дроны.
Особенно эффектные фотографии получались в темноте — кто-то исписал уцелевшую стену светящимися революционными лозунгами. «Теперь слышите, как поём?» — стена спрашивала, а сеть молчала. Всем было плевать на дом, и Рихарду было плевать.Никто ничего не слышал, никто ничего не видел.
А потом взорвался второй дом, и этого снова никто не заметил, только Рихард начал раздражаться. Дома взрывались в опасной близости от «Сада-за-оградой». Кто-то обязательно должен был спросить — кто же взрывает заброшенные дома? Как справляются врачи и тренеры в реабилитационном центре?
Спрашивали, разумеется, не у врачей и не у тренеров. У Рихарда, потому что в сети у «Сада-за-оградой» было его лицо. Но он тогда решил проблему. Он сводил на конвенты пару удачных пациентов — к счастью, он не успел выписать Анни Кейв. Девчонка умела жалостливо кривиться, когда рассказывала, как ее растлевал дядя. Анни попала в «Сад» за его убийство, и она прекрасно понимала, в каком положении находится. Рихард был ей признателен и с удовольствием показывал на всех встречах, а Анни очень-очень старалась. Она совсем не хотела снова оказаться на улице с почти обнуленным рейтингом, поэтому о придуманном Рихардом растлении рассказывала с полной отдачей. У нее правильно дрожали губы и пальцы, у нее правильно наворачивались слезы, и когда взорвался второй дом, Рихард сумел избежать снижения рейтинга «Сада-за-оградой».
Но теперь кто-то взорвал третий дом.
Город у него за спиной надрывался динамиками. Солировали электронная скрипка и визгливая девица, монотонно тянущие одну истеричную ноту. Слов было не разобрать, но Рихарду было не нужно — он смотрел на дом. Закопченные исписанные стены, окна — рамы с оплывшими пластиковыми вставками. Черные хлопья сгоревшего пластика лежали на подоконниках, поверх нарисованных аэрографом зигзагов.
Они были похожи на зубы.
Зигзаги на подоконниках были похожи на зубы — и больше ни на что.
Рихард поморщился и машинально отодвинул обшлаг белоснежного коверкота. Голубые цифры социального рейтинга успокаивали уверенно-пятизначной надежностью. Прошлое и будущее в пяти цифрах. Если его начнут штрафовать за некомпетентность — только прошлое.
На треснувшем бетонном блоке светилась желтая надпись «Теперь у нас есть голос». Эта особенно раздражала — в сети было множество записей с пожаром, но никто не брал ответственность за поджог. Глупо писать о голосе и ничего не говорить.
Разве что поджигатели собираются высказаться потом.
— Аве Аби. Рассчитай мне, где вероятнее всего будет следующий пожар.
— Обрабатываю запрос, — проскрежетал голосовой помощник. Монотонно зашуршала бумага — Рихард никак не собирался отключить звуковые эффекты, и теперь Аби делал вид, что работает с архивом.
Самое глупое, что Аби не всегда угадывал с эффектами, и бумага шуршала невпопад — тут должны были раздаваться щелчки счетной машинки. И Рихард понятия не имел, за каким хреном Аби добавили такие эффекты, будто кто-то из живущих видел бумажный архив или счетную машинку.
И голос у Аби все-таки был мерзкий.
Рихарду недавно исполнилось пятьдесят три, он не застал электронных интонаций старой помощницы Элис, но все равно предпочитал не очеловечивать программное обеспечение электронного браслета. Пускай искусственный интеллект остается искусственным.
По крайней мере, пока.
— И какая сука это устроила? — спросил он, разглядывая следующую надпись — оранжевую. «Слава сенатору Кьеру!»
Рихард усмехнулся. Обычно вся эта шушера политикой не интересовалась.