Роман о себе
Шрифт:
Поначалу спуск этот в тучах мошки показался мне в диковинку. Постепенно же, ни с того ни с сего, начал привыкать. Уже опережал взглядом полет деревьев, угадывал их заранее и не глядя. Во мне включился механизм, как на зверобойном боте; я начал обвыкать, и видел некое сходство в рулении Гриппы, - после льдин и подсовов на Шантарах. Особого страха и раньше не было, а сейчас вообще исчез. На "Морже" - как? Утром попил чай, расписался у Батька за возможную потерю жизни и отвалил с облегчением от борта "Моржа". Надо плюнуть на жизнь - и будет все в порядке. Видел, что Гриппа все делает правильно; поглядывал и на Жана. Тот сидел на середине лодки, ближе к Гриппе, уместясь между нами без труда. Я даже успевал обозреть природу: ледник был закрыт сопками, но темень от него подсинивало. В той стороне, где рождалась луна, где был ее тоненький серпик, проступила ажурная арка железнодорожного моста. Последнее, что я запомнил, пока не началась возня с Жаном, - как пролетели, не приближаясь, хотя мы неслись к ним навстречу: летели, по-видимому, далеко, а свет не давал точной перспективы, несообразно длинные цапли.
В один из разворотов, когда нас ударом притока завертело
Угадывая в молчаливом, не разговаривавшем со мной Жане зловещее намерение, я решил про себя не делать выбора в действиях. В такие минуты, как сейчас, и нельзя по-другому поступать; нет ничего смешнее - потерять жизнь из-за какого-то злобного хорька. Гриппа занят, значит, надо полагаться на себя. На того, кто в тебе сидит: дьявол или Бог. Нет разницы, лишь бы спасал.
Кажется, уловил, как Жан крутнул в темноте шеей! Не ударил ногой, как я ожидал, а мгновенно, так, что я не заметил, освободился от мешка, образовав этим свободное место; прорвался ко мне из-за спины своей узкой головой и, вертя шеей, начал выдавливать из лодки. Он был как стальной, как стальная пластина; если я и не дооценил Жана в чем-то, так в силе, а он и силой удался. Я соображал, как защититься, не пуская его к себе и все возясь с пробкой. Не мог ее оставить, почти уже выкрутив. В ней был какой-то смысл, в этой пробке; я держал ее наготове у самого отверстия. Понимал, что Жан блокировал меня капитально. Любая попытка за что-либо ухватиться или перевалиться через него окончится моим выбросом... Ведь он почти под меня подлез! Жан подлезал и подлезал: стальная пластина скручивалась в штопор, в спираль. Но он же и прогадал, засунув под меня свою феноменальную шею... Сидел у меня за пазухой, как слепой крот! Сейчас я на тебе, Жан, немножко отыграюсь!..
Чтоб растянуть удовольствие - или я в своем романе не могу? достану... сигарету. Давно я ждал, предвкушая до балдежа, когда доберусь до этого места... Сейчас будет лучшее место в "Романе о себе"! Ведь это не только такой роман, где я с утра до вечера горю синим огнем, но и такой, где я и забавляюсь... Здорово я сработал, пусть инстинктивно, наугад, плюнув на все последствия, - только б отомстить Жану! Пустив Жана полностью под себя, я выдернул пробку на перекате...
Гриппа, как сидел на размахе весел, - сделал кульбит в воздухе, упав в береговые заросли; я выкинулся на каменистую отмель, сгруппировавшись. Успел ухватить лодку, заполоскавшуюся, как пустой матрац. Ободрал локти и забрызгался - только и всего! Жан же всей спиной, свободной от груза, просчитал камни. Я видел его спину на маяке, когда он выходил из бани. Тигролов, знаменитый охотник, а спина вся в следах от банок... Груша ставила ему по 30 штук - "стеклянная" спина. Конечно, я теплил надежду, что сломал Жану позвоночник; нет!
– потом увидел у костра: остался без кожи на спине... Или он думал, что я лопух какой-то? Подлови нормально, а не так!.. Гриппа обиду за прыжок перенес на Жана. Пнул его ногой: "Ёбаный стыд!" Жан погорел мелковато и потерял мешок. Мешок он свой нашел, был озабочен ружьем, вода попала в стволы. Брел за нами, не забегая уже. Мы с Гриппой жгли бересту, освещая дорогу, скручивая ее в горсти, чтоб подольше горела. Гриппа объяснил мне, что Жан мог и не докручивать пробку. Не так и страшно, если травит помалу. Нормальная осадка на струе... "А как ты смотришь на то, что Жан под меня подлез?" Гриппа ответил шуткой: "Пристроился к твоей жопе, а ты его понял не так." Он был доволен, что я проучил Жана, хотя - не подвернись переката - все могло сойти не так гладко. Надо мне учитывать, что мы втроем. Гриппа уточнил, что мы оказались трое в одной лодке. Он допускал, что я вправе все решать сам, если это обеспечивало мне жизнь. Только на этой черте. Надо знать меру и все вычислять. А если вычислил, то неважно, кто рядом сидит, - тот ведь тоже считает... Мне была знакома эта философия; различие между нами было в другом: мысленно я допускал, что угодно, а механизм во мне срабатывал сам по себе. Тут, как ни кивай, ни соглашайся, а все свое останется при своих.
Жан всю ночь жег спину, зарастал коркой... Что может теперь отколоть Жан, когда до него доехало: со мной надо вести осторожней! Какой из него стратег? Ружье не отнимешь из-за этого тигра. Я не верил по-прежнему ни в какого тигра. Но в нем был аргумент насчет ружья. При Гриппе Жан не посмеет в меня стрелять. Может отчудить в том же духе, что сегодня. Ну, немного позамысловатее. Не боялся я Жана, не сомневался уже, что его одолею. Пусть Гриппа хотя бы держит нейтралитет. Ясно, у них свои отношения. Не все золото, что блестит. У меня же был еще один враг, он мной уже овладел, холод. Мне могло быть жарко и во льдах, как на Шантарах. Но в меня проникал холод от плохого взгляда. От злобы человека, если он преображался, меня трясло, я околевал. А тут ледник, Сихотэ-Алинь. Я не знаю отсюда дороги, не представляю, как останусь один... В конце концов плюнул на браконьеров и на предостережение Гриппы. Надо выспаться, лег у самого костра - и проснулся живой.
Утро пошло, как с бетховенского листа: вода, что хрусталь; видишь, как в ней тянется спиннинговая леса; бьющаяся у ног форель-"каменка", вся в красных крапинках. Изогнутая выступами, Хута неслась, пенясь, рассекая каньон, заметная с высоты во всех своих немыслимых поворотах. Отсутствие Жана, Хута сблизили меня с Гриппой, как возле рыбацкого пирса, за вязанием сетей. С курением он вроде переборол себя окончательно. Уже не обращал внимания, что я зажигаю одну от другой сигареты. Может, он сам ждал этого случая, чтоб поговорить? Я признался,
что пишу, - и это не баловство, а профессия. Гриппа, не удивившись, ответил: "Вон Варя глотает книги, как ты сигареты". Он поддержал идею жить на маяке. Правда, был не уверен, что мне удастся удержать Тую. С Туей, вынудив ее себя любить, я наступлю Жану на пяту. Жан готов под любого ее положить. Даже его, Гриппу, просил сделать из Туи женщину. Немало ее потискали на ставниках! Но она ждала своего героя. Туя - характер, вроде Вари. Но отец для нее - ореол. Рано или поздно, а будет так: они уйдут в тайгу, а не в пансионат. Жан идейный борец, у него с Туей своя судьба. А какая может быть судьба с Грушей? Груша во всех ипостасях: мать, жена, служанка. Ей 30 лет, разве она старая? Будет тебе ноги мыть и воду пить, Груша! А захочешь бабу или девку, - или их мало в Усть-Орочах? Там можно ебать хоть прямо на мостках. Остальные будут стоять и глазеть, пока всех не переебешь, если сможешь... Не хотел ему возражать насчет Туи. Мало ли что можно предсказать? Не все так сбывается. Посреди разговора, заметив, что уже темнеет, я поинтересовался невзначай: какой дорогой мы будем возвращаться? Через сопку или в обход? Гриппа ответил, что надо подгадать к "колхознику". Через неделю-полторы будет обратный рейс в Ванино через Усть-Орочи. Жан все узнает. Гриппа показал на тайгу: "Видишь мост? За ним три голубые ели? Если по их створу идти, выйдешь на железнодорожный тупик. Самая длинная, но верная тропа. Сейчас тигр там сидит".– "Ничего себе тропка!" - "Жан к ночи снимет тигра." Я засомневался: ружье протекло, а вдруг прибережет до конца рыбалки? "Тигр, - успокоил меня Гриппа, - если сразу не разорвет, сдается". Мы ели мелкий частик, пили чай из термоса, я смотрел на Хуту, уже золотящуюся от закатного солнца, еще не зная, что сегодня открою и полюблю ночную Хуту. "Ебаный стыд!" - сказал Гриппа про Жана, когда тот лажанулся прошлой ночью. А что Гриппа подумает про меня? Через 3-2 - уже через час? То, что он скажет вслух, я услышу.
Поздно вернулся Жан, и мы сразу начали переправу. Ледник рядом, дневной свет почти, и при таком свете допустил ошибку Гриппа. Не учел скорость, не отмерил точно гребок? Или что-то выскочило под веслом? Сломал весло, в секунду выхватил запасное из-под брезента. Но, как Бог подарил мне вчера перекат, так дьявол подсунул Гриппе ответвление Хуты. Лодку сорвало со струи, и мы понеслись в протоку, в глубь дикой воды: завалы, сучья, притопленные деревья.
Низко стелющееся над водой притопленное дерево. Кажется, чуть коснулись его: свист воздуха, лодку располосовало поперек. В одно мгновенье вырвало из-под ног, унесло.
Вот она, роковая минута!
Гриппа отяжелен рыбой, Жан - запасной лодкой, припасами, я - почти пустой. Ствол дерева сгибается так, что я, сидевший на корме, подпадал под высокое сухое место. Все было мне как Богом отведено! Прыгая налегке, я достигал верха и мог, если Гриппа с Жаном осядут в воде, подтянуть их по одному к себе... Если б я думал, что еще кто-то захочет занять мое место! Жан посередине... Как я мог забыть?! По-звериному пересидев, Жан, прыгая следом, зацепил меня за ногу и отвернул от ствола...
Все, прошло мгновение: они на дереве, а меня крутит в протоке. Уже б унесло, если б я не поймал какую-то ветку. Я сказал Гриппе слова, которые никому не говорил на свете: "Гриппа, спаси меня". Да, без восклицательного знака. Было какое-то опустошение: погибал не только я, но и мои книги. Ему стоило только протянуть руку к ветке, отходившей под водой от ствола, - я не мог сам подтянуться: течение пластало меня, связало ноги, лямки от рюкзака впились, как змеи, - протянуть руку, вроде того, как делала Груша, когда включала сирену с кровати. Конечно, он сидел не на кровати, а на стелющемся дереве, которое еще не успокоилось, оплескивало ноги. Он должен был сообразить нечто, учитывая, что сейчас "Стоять, Жан!" - не сработает.
Придется наклониться - или как? Нет, он не мог наклониться!.. Я просил напрасно, погибнем двое, какой смысл?
Уже собрался отпускать ветку, как... Неужто померещилось в глазах? Жан, подкурив трубку, протягивал ее Гриппе... Гриппа не курил! Жан лажанулся... Забыл или что? Вот она, минута! Только пошла... Колоссальный аргумент! Взять Жана за клешню с трубкой и скинуть в протоку! Или к нему может быть снисхождение, когда я в воде?
Гриппа взял трубку...
И я перекурю! Неужели напрасно выстраивал эту цепочку с куревом, чтоб оправдать Гриппу? Ведь это - не пустяк! Снять с души тяжесть табачным дымом... Страшно захотелось курить! Мог я его за это оправдать? Да, могу и за это. Но если Жан протягивает открыто так, не боясь, то - что получается? Неужели двух роковых минут не было? А только та, в лодке, когда я упустил Жана?
Ёбаный стыд!..
Гриппа выдохнул дым, глянул на меня, как на мертвого: "Как тебя спасу?"
Все, ушла Герцогиня! Отпустил ветку, и я помню, как она качнулась от моей руки: пожелала удачи, что ли?
Пошла отплясывать судьба-злодейка: меня несла черная протока, огибая Хуту; я не пытался ни за что ухватиться, понимая, чем ниже снесет, тем лучше. Несла, несла и выкинула на отмель. Я лежал, поднялся, куда-то пошел.
Ледник высунулся с левой стороны, как синий язык. Было светло, я шел через черный лес, залитый мертвенным сиянием. Черный лес, тонкий, елка и пихта, - как криво торчавшие палки. Такой лес бывает на болоте, растет без доступа воздуха. Я брел через этот лес... Куда я иду? Вокруг тайга... Я что, спятил? А что делать? Мне холодно, надо идти. Потому что, когда идешь, не так холодно. Понял, что иду не по какой-то тропке, широкая тропа. По ней ездили когда-то. Обжитое, но брошенное место. Увидел кладбище: из голой земли торчали прутья с металлическими дощечками. Все заржавело, номеров не разобрать. Видел такое кладбище в порту Ванино. Кладбище каторжан... Тропа оборвалась громадной каменистой осыпью. Начал взбираться по ней, по валунам. С трудом выбрался, помог валун, лежавший у козырька осыпи. Кажется, я его стронул с места своей тяжестью. Валун шевельнулся, но выдержал меня. Под осыпью было темно, а поднялся над ее краем, - и снова увидел ледник. В его свете, а не в темноте, вдруг расцвели глаза громадной кошки.