Родные мои
Шрифт:
"Вся церковь плакала, — вспоминал о. Павел. — Из нищеты… ой! Арестант ведь! Не мог и я удержаться — плакал…"
"БЛАЖЕННАЯ КСЕНИЯ, ВСЕГДА ДОРОГАЯ…"
В конце войны и послевоенные годы стали открываться многие храмы и монастыри, верующие вновь получили возможность приходить на поклон к дорогим святыням, молиться у мощей преподобного Сергия Радонежского, блаженной Ксении Петербургской… Но это продолжалось недолго. Уже в конце пятидесятых в очередной раз прозвучал лозунг о борьбе с "опиумом для народа", и глава государства заявил во всеуслышание, что покажет по телевизору "последнего попа". Именно в эти
"А как Вы относитесь к Ленину?" — начнут, бывало, задавать ему, настоятелю храма в Верхне-Никульском, каверзные вопросы некоторые представители власти. Отец Павел, крестясь на столб с электропроводами, отвечает: "Спасибо Ленину, он свет дал". Часто, приехав с проверкой в Троицкий храм, начальство с удивлением наблюдало вместо священника убогого старика, одетого в сатиновую рубаху и такие же штаны с одной закатанной до колен штаниной, который вместо того, чтобы с почтением и боязнью встретить официальных гостей, сновал мимо них туда-сюда с полными вёдрами всяких нечистот — то туалет по своему обыкновению чистит, то помои выносит… Один раз так и не дождались его — плюнули и уехали. А что с дураком разговаривать?
"Если я юродствовать не буду, так меня опять посадят", — признался как-то в разговоре батюшка.
Подвиг юродства считается в Церкви самым трудным — не оттого ли, что только юродствующий может совершать такие поступки, которые не позволены никому?
Это было в начале 60-х годов на Смоленском кладбище г. Ленинграда у часовни блаженной Ксении Петербургской. В то время святая блаженная Ксения ещё не была канонизирована, но народ почитал ее. Часовня Ксении Петербургской, закрытая сразу после революции, вновь была открыта в послевоенные годы. Весь день в часовню стояла очередь, и группами туда пропускали людей. На стене часовни была ещё старинная мраморная доска с кратким житием блаженной Ксении. И вот в 1961 году поступило распоряжение закрыть часовню. Поскольку народ посещал гробницу большим непрерывным потоком, то сначала посещение часовни вместо бывшего ежедневного ограничили воскресными днями. Затем в один из воскресных дней часовня не открылась. Но народ подходил к закрытой часовне и молился. Тогда организовали стационарный милицейский пост неподалеку от часовни, и милиция патрулировала, отгоняя верующих от гробницы Ксении. Несмотря на это, отец Павел решил отслужить панихиду на ее могиле.
"Блаженная Ксения, всегда дорогая,
Упокой, Господи, душу Твою.
В молитвах всегда я Тебя вспоминаю,
В стихе Тебе славу пою", —
писал отец Павел в своем стихотворении, посвященном памяти блаженной Ксении Петербургской.
"Давно существует предание:
"За тех, кто поминает меня,
всегда у престола Господня
ответно молюся и Я".
"Списано в Ленинграде в часовне на могиле Рабы Божией Ксении в 1960 году", — читаем в дневниках отца Павла.
В Ленинград он приезжает часто, любит бывать на Смоленском кладбище. И вдруг в один из приездов видит милицейский пост. Что делать? Отец Павел снял сапоги, завязал их веревочкой, надел на шею на шнурке консервную банку, положил туда пятак и стал служить панихиду. Один человек подошел, второй, собралась небольшая группа, стали подпевать: "Аллилуйа, аллилуйа, аллилуйа! Слава Тебе, Боже…" Милиция, конечно, увидела: засвистели,
побежали."Я только закончил панихиду, — рассказывал отец Павел, — сапоги через плечо и бежать. Один сапог спереди, другой сзади, консервная банка на шее болтается, пятак гремит. Они мне на пятки наступают: "Стой, стой!" Я к ним повернулся, вытаращил глаза и говорю: "Стою, стою," — с одышкой. Посмотрели на меня, посмотрели на пятак, махнули рукой и ушли. И я пошел дальше".
"Дай, Господи, в райских селениях
Вечную радость Тебе и покой.
О нас помолися, блаженная Ксения,
И встречи на небе с Тобой удостой."
КОМПЛЕКСНЫЙ ОБЕД
Отец Павел очень любил смешить людей. "Добрый смех — не грех," — приговаривал он. И, конечно, ни одно слово не было праздным в этих рассказах. После службы соберется народ в батюшкиной сторожке — человек двадцать-тридцать за столом, а то и больше.
"А комнатушка-то — видели? — сидим, не повернуться, — вспоминает ярославский священник. — А у него как: ставит трехлитровую банку икры на стол и черпаем ложками. А она ещё даже от пленок неочищенная, свежая. Или я всё смеялся: достает шланг. Т. е. это мне так показалось, а он говорит: "Вот, рыба угорь". Ее тоже на стол, порезали ломтиками, вкусная оказалась. Ему же везут кто чего: кто-то в ресторане работает, кто-то в магазине. Он всё в таком виде на стол и ставит — а кому сервиз делать? Такая толпа! У кого есть тарелка, у кого нет, у кого ложка, у кого вилка."
Или, как шутил отец Павел:
Господь велел ученикам:
коль вилки нет, хватать рукам.
И еду готовил руками.
– Ребята, сейчас расскажу! — призывает внимание
отец Павел. — Как я ел обед — какой же обед…
– Архиерейский? — подсказывают собравшиеся.
– Нет, не архиерейский… Какой же?..
– Комплексный?[1]
– Комплексный! — подтверждает батюшка.
А дело было в Питере, тогдашнем Ленинграде, где в то время служил владыка Никодим.
— Никодим мне говорит: "Отец Павел, я уезжаю по важному делу. Вот тебе 25 рублей денег, зайдешь в столовую и поешь".
— Взял я 25 рублей, — рассказывает батюшка. — Иду, написано: "Столовая". Зашел. В валенках не пускают, надо в ботинках. У меня не бывало. В другую столовую зашел. Нет, говорят, галстук не так, зараза. Ходил-ходил, а жрать охота, как соловецкой чайке. Пришел в какую-то — без галстука, без ботинок. "Садись, дедушка". А у меня чемоданишко был. В чемоданишке подрясник, скуфейка, чётки, книжки. Сел, а чемодан под стол поставил. Мне говорят: А у нас только комплексный обед".
"Да наплевать, давай комплексный!" Заплатил. Принесла — похлебки, того-другого, а ложки-то и нет. "Знаете что, дедуля, подойдите к стойке в буфет. Там Вам выдадут прибор". Ну что же, пойду. А чемодан под столом. Господи!
Прихожу, взял эти — ну 100 грамм-то, побулькал. Иду обратно, а за моим столом мужик сидит какой-то и ест. Я думаю про себя: "Зараза, старый дурак! Не надо было комплексный брать, взял бы простой!" А мужик хлебает. Он первое хлебает, а я второе-то взял, половину себе, половину ему отделил. Он на меня глядит. Я ем. Компоту стакан поставлен. Я ему в другой стакан половину отлил, половину себе. Он всё на меня глядит… Думаю, дак… Он первое-то съел и всё на меня глядит и ни слова не говорит. Ладно. Он ушел, я это всё доел, перекрестился. Пошел стороной, гляжу — стол, и моя еда стоит, и чемодан под столом. Я перепутал!