Рёв
Шрифт:
Нона шьет мне хорошенькие платьица, потому что у меня больше нет мамочки, а папочка не знает, какую одежду мне покупать. Обычно он очень грустный, пока я не рассмешу его. Он всегда говорит, что я заставляю его улыбаться и делаю его счастливым, а это делает счастливой меня.
Нейт висит вниз головой на большой ветке прямо надо мной. Ему восемь, он всего лишь на два года старше меня и у него больше мускулов, но я тоже хочу попробовать. Я тянусь к соседней ветке и в этом момент слышу, как с другой стороны большого двора меня зовёт папочка.
– Мне пора, Нейт, – говорю я ему, торопливо слезая с дерева.
– Чарли, подожди. Я пойду с тобой, –
Я смотрю на землю – выглядит очень высоко. До боли кусаю губу. Он сжимает мою руку и, наклонившись, шепчет на ухо:
– Все в порядке. Мы можем не прыгать. Давай спустимся другим путём, пока твой папа не начал волноваться.
Я улыбаюсь и, обхватив своими ручонками его шею, крепко обнимаю. Он не может обнять меня в ответ, так как беспокоится о том, чтобы мы не упали, и я знаю, что он не позволит, чтобы со мной что-нибудь случилось, он пообещал всегда заботиться обо мне и о Дейви. Мы спустились с дерева и побежали к дому, минуя старую собачью будку, в которой не хватает собаки, я тащу Нейта к гаражу, потому что знаю, что папочка будет ждать меня там.
Я толкаю старую дверь. На самом деле она всегда открыта, потому что дверная ручка находится слишком высоко для меня. Я вбегаю в гараж, держа Нейта за руку. Папочка всегда становится счастливее, когда крепко обнимает меня. Но в этот раз у него странное выражение лица, он смотрит на мою руку в смуглой руке Нейта. Наши руки выглядят смешно, немного грязные, но мне все равно.
– Ну, что это тут у нас? – улыбаясь, спрашивает папочка. Видите, он гораздо счастливей, когда я рядом с ним.
Видя его улыбку, я облегченно вздыхаю:
– Папочка, ты же знаешь, кто такой Нейт, глупенький.
Нейт сжимает мою руку, и я улыбаюсь еще шире, прежде чем отпустить его, побежать к папе и запрыгнуть к нему на руки. Он долго держит меня в объятьях, но вместо того, чтобы усадить в своё кресло возле старого радио, он опускает меня на землю и смотрит на Нейта.
– Напомни-ка мне, сколько тебе лет, Нейт? – спрашивает у него папочка, я оборачиваюсь посмотреть на своего лучшего друга и пытаюсь понять, почему он не радуется.
– Восемь, сэр, – говорит Нейт, выпячивая грудь вперед, из-за чего я начинаю хихикать.
– Вы двое проводите много времени вместе. Ты за неё заступаешься?
– О, да, – говорю я, подпрыгивая на месте, – Нейт всегда присматривает за мной. На прошлой неделе глупая Синди толкнула меня, и Нейт проучил её. Хотя он и не ударил её, папочка. Он сказал, что ты бы никогда не ударил девочку.
– Понятно. – Кивает он головой. Я так горжусь Нейтом и хочу, чтобы папочка тоже его полюбил. Нейту нужен папа.
– Почему бы вам не порадовать меня и не присесть на диванчик вместе с Шарлоттой? А я принесу вам содовой.
Нейт стоит, не двигаясь, поэтому я беру его за руку и веду к огромному креслу, которое пахнет папочкой, мазутом и немного сыростью. Я сажусь в уголок так, чтобы осталось место для Нейта, папочка, увидев это, щелкает языком.
– Шарлотта, тебе бы следовало знать. Как мы сидим в папочкином кресле?
Ох, какая же я глупая. Я оттолкнулась и, соскользнув на пол, посмотрела на Нейта:
– Ты должен сесть первым. Я сяду к тебе на коленки.
Нейт смотрит на папочку, потом на кресло и на меня. Он выглядит растерянным и мне это не нравится.
Я хочу, чтобы он был счастлив, так что я обнимаю его и говорю шепотом, чтобы не расстроить папочку:– Не бойся. Все в порядке.
Нейт
Настоящее
Болит всё кроме того, что должно болеть. Я потерял сознание сразу после того, как увидел, что Конор, придерживая моё плечо, звонит в 911. Кто-то другой держал мою голову. Я не хотел смотреть, но должен был знать, какие у меня повреждения. В этом отношении я не привык себя жалеть. Когда арматурные стержни, скатившись со строительных лесов, начали отскакивать от твердой поверхности, один из них отскочил прямо рядом со мной, пригвоздив меня к земле. Я сразу понял, что им придётся распилить его, чтобы освободить меня. Последнее мои мысли были о той, о ком я думаю всегда, перед тем как уснуть – Чарли.
Примерно лет с шести или семи, она была последним, о чём я думал, прежде чем погрузиться во тьму, а затем, в один прекрасный день все изменилось – она стала единственным, о чем я вообще мог думать. Годы спустя мне пришлось отучать себя от этого, потому как это проклятие чуть не убило меня. Но по ночам я отбрасываю в сторону своё решение и позволяю её образу заполнить меня, так что нет ничего удивительного в том, куда отправились мои мысли, когда я выскользнул из мира хаоса, искр шлифовальной машины и боли.
Тем не менее, сейчас я чувствую боль. Во рту и в горле всё горит, голова раскалывается, но плечо не болит. Все, что я ощущаю – это тугая повязка, и, пытаясь открыть глаза, я боюсь того, что могу увидеть. Веки слишком тяжелые, мне очень тяжело разомкнуть их. В этот момент я чувствую на себе чьи-то руки, и сквозь меня проходит разряд. Кто-то резко втягивает в себя воздух, и я вздрагиваю.
– Извини. Я не хотела напугать тебя. Просто не хочу, чтобы ты поранился.
Это не может быть она.
Мои глаза открыты, но я чувствую заторможенность, несмотря на то, что в груди бешено колотится сердце:
– Чарли?
– Да.
Я отталкиваюсь от кровати– мне нужно сесть. Мне необходимо бороться с действием лекарств в моем организме, которые тянут меня назад. Я должен почувствовать ее, прежде чем видение растает. Она больше не приходит ко мне во снах, когда я разговариваю во сне – это опасно как для меня, так и для неё. Чувствуя любую слабость, другие заключенные подобны стервятникам, а она всегда была моей слабостью… подождите, я больше не заключенный. Мой срок кончился. Теперь я свободный, состоявшийся человек. В голове всё безнадёжно перемешалось, и я не могу доверять сам себе. Но в тоже время, как я могу отрицать то, что вижу перед глазами?
– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, пытаясь справиться с напряжением, растущим в моём черепе.
– Я здесь работаю.
– Нет. Ты работаешь в Чикаго.
Зачем ей сюда возвращаться?
Она усмехнулась, сдвинув брови. Тот же хмурый взгляд, что и одиннадцать лет назад.
– Откуда ты знаешь?
Я тряхнул головой, не желая признаваться в том, что как только вышел из тюрьмы, сразу разыскал её. Я не хотел говорить ей, что в течение многих лет я следил за тем, чтобы с ней всё было хорошо, до тех пор, пока наблюдать стало просто невыносимо, так что я солгал: