Разин Степан
Шрифт:
– Добро – пейте и вы!
С Волги казаки привели троих парней, поставили к атаману.
– Куда ваш путь, браты?
– Куда глаза и ноги ведут… Шли искать работы – не сошли ее… Голодно, съели с себя все!
– А нынче?
– Нынче на наше счастье пало – ты пришел, возьми с собой: к пищали не свычны, в греби гожи.
– В греби сядете – пищали обучим. Ну, гуляй!
Пришел казак с берега Волги.
– Ты отколь слетел, куркуль?
– Сам ты куркуль – я с Дона, сокол! Мне к батьку.
– Вот он – батько!
– Ты отколь?
– От
– Ну?
– Погнал нас за тобой, батько, Иван Серебряков, наказать велел: «Донской-де голутьбы верховиков с тыщу под Царицын привел», да Мишка Волоцкой в верхних городках набрал столь же и больши охотников, ведет… Под Царицыном челны и струги захватили… В островах на Волге тебя ждут…
– Пей, не зря гонил! У меня нехмельному место узко.
Разин сам налил казаку кружку водки.
– Пей и гони с мурзой в обрат – упредишь нас, скажи Серебрякову: «Кто конной, пущай гонит берегом на Черной Яр, да ордынским с конями ходить днем не можно – ночью ладнее: озер много, овод, изрону в конях немало будет».
– Чую. Извещу по-твоему, батько, спасибо!
– Тебя как зовут?
– А Федько Шпынь!
– Ты завсегда в есаулах ходил с Васькой Усом?
– Тоже собирается к тебе!
Казак ушел.
Бабы, продираясь сквозь солдат, полезли к водке.
Атаман глянул на них через головы, сказал:
– Жонки в походе и нехмельные – навоз. Гоните этих, да чтоб ни одна из них в город до солнца не пошла!
– По слову справим, батько!
– А как дозор на дороге и в полях?
– Учинен… без отзыва никого…
Выступил один из стрельцов:
– А так что, батько, один из наших в город утек!
– Эге-ге! Когда?
– А так что, когда ты с Волги в челнах шел, он сидел на камени у кабака, а к берегу стал, ен и утек!
– Ну, я б его матку и бабу старую! Справится воевода – дадим бой… Нынь же пить, гулять – и за дело, по которое пришли.
– Какое укажешь!
– Поднять с кос кинутые струги, починить в ночь, оснастить, побрать муку с анбаров, рыбу, и в ход с песнями. А где приказчик?
– С насадов приказчик, батько, в Волге плавает. Как лишь ты в кабак сшел, ярыги того приказчика в петлю, да кончили и в воду… Лютой был с работной силой! Ярыги теи нынче у воды костры жгут, все к тебе ладят…
– Добро! Гуляйте, браты…
Разин иногда вскидывал глаза на целовальника, видел, как ярыжка сунулся к нему, и целовальник что-то сказал. Разин окинул кабак взглядом – ярыжки не было. Когда гнали баб, он исчез в суматохе.
– Гей, кабатчик! Пущай твой ярыга кружки сменит.
– Да где он? Не ведаю, вот те Христос.
– Христос у тебя в портках! Ты ярыгу угнал с поклепом?
Целовальник начал теребить себя за бороду и бормотать:
– Народ вольный, атаман… я не ведаю… слова не несет… наемной, едино слово – ярыга!
– Сатана! Жди суда, ежели окажется поклеп.
У кабака
зашумели, плачущий голос ярыги взвыл:– Да, казаки-браты, я за хлебом сшел в город!
Кабатчик задрожал и сел на ящик за стойкой.
Разин крикнул, когда втолкнули в кабак ярыгу:
– Перед кабаком накласть огню, еще сыщите железину!
– Батьке! – сказал один рабочий с Волги. – Мы тут барашка жарили на кольях и все тое жилизины добирались, потом-таки нашли – у костра лежит.
– Волоки!
Рабочий мигом сбежал с горы, вернулся с железным прутом. Казаки против дверей кабака, натаскав головешек, разожгли огонь. Железину кинули калить.
Ярыгу держали стрельцы.
– Скиньте ему портки! – приказал Разин. – Вот, парень, ежели ты не скажешь правды, пошто потек в город, мы тебе спалим то место, без коего мужик бабе негож.
– А-яяй-яй! – Ярыга начал сучить ногами.
– Стрелец, вот на рукавицы, сними с огня железо.
Ярыга метнул глазами на целовальника и закричал:
– Вот Иван Петров, атаманушко, меня с поклепом наладил!
– С каким?
– Молви-де воеводе скоро: «Пришли-де воровские казаки, сам Стенько Разин с ими, кабацкое-де питье пьют безденежно, не платя николи, да разбой, пожог чинить собираются».
– Киньте железо! Парень все сказал.
– Ты, сатана-кабатчик, чего дрожишь? Аль суда ждешь?
Целовальник выбежал из-за стойки, упал на пол перед столом, где сидел Разин, заговорил:
– Мутится разум, атаман вольный, разум мой помешался… Послал парня – мой грех! Потому государеву казну напойну беречь указано: хучь помереть, правду молвю – бьют за нее кнутом. Царю крест целовал беречь деньги, кабацкого питья в долг не отпущать и безденежно ни отцу, ни брату, ни родне какой не давать.
– Поди на свое место! Мы подумаем, как быть. Гей, товарыщи, за дело – струги волоки!
– Чуем, батько!
Кабак опустел, остались лишь Целовальник за стойкой, ярыга в углу, натягивавший крашенинные портки, да у двери в карауле два стрельца с бердышами. Ни кабатчик, ни ярыга не говорили ни слова. Стрельцы были угрюмы. Лишь один, закуривая трубку, не выдержал молчания, сказал:
– А надоть, брат, воли вольной хлебнуть. Ну его, вечное служилое дело – за нуждой к тыну, и то голова едва спущает.
Другой курил и молчал.
С высот за Самарой на Волгу понесло вечерней синевой, за высотами спряталось солнце. По воде широко и упорно запахло свежим сеном.
На косах против кабака около заброшенных стругов плещутся в воде люди.
– Ма-ма-ть!
– Тащи, закрой гортань.
– Под днище за-а-води-и!
– Подкрути вервю, лопнет!
– Ду-у-бину-шка-а!
Трещит гулко дерево.
– Не ломи-и!
– Все одно – починнвать!
– Гей-гей, товарищи, справляй!
Один из стругов подведен недалеко от берега к насаду, через насад по сходням ярыжки таскают из анбара обратно на Волгу мешки с мукой, иные катают бочки с рыбой. Треск и уханье.