Рассказы
Шрифт:
Чтобы показать Добрице, как он рад ее приезду, Ахим поведал ей обо всех своих планах; он рассказал, что собирается вернуться в вечернюю школу, и даже поделился тем, как представляет себе будущее, которое откроется ему после сдачи выпускных экзаменов. Вероятно, ее молчание обескураживало его, поэтому внезапно он предложил ей навестить самых близких его друзей: они купили горячего шашлыка и жареных колбасок в теплозащитной упаковке, а к ним красного вина и поехали на автобусе к Сузи и Питу, которые держали дома хомячков, карликовых кроликов и черепашек. За столом Ахим снова упросил Добрицу поведать о дорожных приключениях, она принялась рассказывать, замечая по взглядам, которыми обменивались остальные, как потешает их ее немецкий язык. Ахим при этом выказывал даже какую-то странную гордость. На кухне Сузи предложила Добрице стать подругами, обняла ее и поцеловала в щеку. Как Ахим и предсказывал, вскоре Сузи свела все разговоры к своей излюбленной
Время от времени Добрица тайком подавала Ахиму знаки, что пора уходить, но тот делал вид, будто ничего не замечает, словно боялся остаться с нею наедине, поэтому все сидел и сидел, предлагал выпить еще по рюмочке и еще. Когда наконец они все же отправились домой, то по дороге Ахим затащил ее в кинотеатр с непрерывным показом; они посмотрели «Земляничную поляну» Бергмана; в темноте Ахим прислонился к Добрице, взял ее за руку — и тут она почувствовала незнакомую легкую боль, которая потом возвращалась каждый раз, стоило ему к ней прикоснуться.
Ах, сестренка, даже теперь, когда ты вспоминаешь об этом, то все равно не можешь объяснить, что же с тобой тогда произошло.
Дома Ахим начал строить планы на ближайшие дни и сам упивался ими; ему хотелось показать Добрице гамбургский порт, зоопарк и Старую землю; он пригласил ее поездить с ним в автофургоне, пока он будет развозить цветы, пообещал устроить совместное путешествие на пароходике до Гельголанда. Он фантазировал, предлагал, принимал решения, но ни разу не поинтересовался, надолго ли она приехала, а Добрица сидела молча и только смотрела на него. Она давно заметила, что Ахима что-то мучает и говорит он без умолку именно потому, что не может разобраться в самом себе; мы-то считали Добрицу наивной, простоватой, а она сразу сообразила, почему он вдруг снова, да еще суетливо и как-то зло, принялся искать свою половинку сломанной ложки. К тому времени выпил он уже изрядно, его шатало. Он раздраженно ворчал себе под нос и вообще разговаривал скорее с самим собой, она с трудом разбирала лишь отдельные слова. Смешно, твердил Ахим, придавать такое значение какой-то ложке, однако злился он только на себя, а потому выпил еще рюмку-другую вина, так что когда они в конце концов стали укладываться спать, пришлось помочь ему раздеться.
И пусть домашние узнают, что Добрица до самого рассвета не сомкнула глаз, а затем потихоньку встала. Она быстренько собрала вещи, умылась, выложила на стол свою половинку сломанной ложки и ушла, не поев, не оставив ни единой строчки. Прочь, скорее подальше от этого высотного дома — вот и все, чего ей сейчас хотелось, потому она даже не взглянула на маршрут автобуса, просто взяла билет до Главного вокзала и то ли не поняла, то ли не обратила внимания на шофера, когда тот попытался объяснить ей, где надо сделать пересадку. Она лишь чувствовала, что разочарование опустошило ее и лишило воли. Добрица безучастно сидела в автобусе, который ехал и ехал мимо каких-то казарм, палисадников; когда же незадолго до конечной остановки в автобус вошел контролер, проверил билет и потребовал доплаты, то Добрица даже не сунулась за словариком, чтобы попробовать оправдаться. У контролера, видно, был уже опыт общения с иностранцами, поэтому на доплате он настоял, зато штраф взял не целиком, а только половину — углядел, должно быть, что в нагрудном кошельке у Добрицы лежала одна-единственная двадцатимарочная бумажка.
Выпив у какого-то киоска бутылочку сока и съев бутерброд с сыром, Добрица отправилась к Главному вокзалу, она шла вдоль нескончаемых фабричных стен, одолевала необозримо-однообразные жилые массивы, боролась с растерянностью, ибо, к ее недоумению, большинство прохожих, которых она расспрашивала, не знали, как дойти до Главного вокзала. Часа два плутала она по улицам со своим плетеным сундучком, пока не наткнулась на белую табличку с указателем, эти-то таблички и повели ее в нужном направлении.
Чтобы передохнуть, Добрица зашла в зал ожидания, отыскала столик, где можно посидеть одной, заказала чашечку кофе, однако тут же к ней начал приставать грязный старик, выпрашивая мелочь на пиво. Она уже собралась было дать ему денег, но, к счастью, подоспел официант и прогнал старика. Добрица решила сунуться на удачу без билета в какой-нибудь поезд, который шел в сторону Мюнхена, Ей казалось, что если ходить все время по вагонам туда-сюда, то контролеры ее не тронут, особенно если их встречать с невозмутимым видом; а еще можно предложить свои услуги на кухне вагона-ресторана, тогда, глядишь, и удастся проехать самый большой кусок пути до дома. Вдруг она обнаружила, что пропали вещи — дедушкин плетеный сундучок; а ведь она не отходила от стола ни на шаг, однако сундучок исчез — видать, кто-то незаметно прихватил его с собой, то ли какой-нибудь пассажир, то ли
бродяга, мало ли их сновало возле столика. Добрица испугалась, кинулась на поиски, обежала вокзал, не обращая внимания на окрики и ругань, выскочила К перронам, пронеслась по ним, но сундучок не отыскался. Один железнодорожный полицейский сжалился над ней, постарался успокоить, даже немного помог искать, а затем отвел в дежурку и велел составить заявление о пропаже.Представляю, каково было бы любому из нас, ее близких, очутись он за столом в дежурке железнодорожной полиции без документов, без денег, без билета, а вот Добрица, которая слыла у нас робкой и уж никак не находчивой, сообразила сказать, будто все, что у нее потребовал полицейский, находилось как раз в украденном сундучке, где остался и словарик, пропажа которого сейчас ее особенно удручала.
Целью своего приезда в Гамбург Добрица назвала поиск дальнего родственника, оказавшийся якобы безуспешным. Она поблагодарила полицейского за адрес нашего генконсульства и расписалась своей настоящей фамилией в квитанции за выдачу служебного билета, дававшего право одноразового проезда на любом виде городского транспорта. Беспокоить генерального консула она не собиралась, зато обратилась к водителю грузовика, которого увидела на транспортной площадке экспресс-доставки. Она спросила шофера, не едет ли он случаем в Мюнхен. Тот ответил, что, мол, к сожалению, нет, но он берется подвезти ее до стоянки на скоростной автостраде — там есть ресторанчик, где закусывают и отдыхают шоферы дальних рейсов.
Ах, сестренка, как же сумела ты, столик за столиком, обойти этот зачаженный и продымленный ресторанчик, снося вольные шуточки, порасспросить людей, узнать, что к чему?
И Добрица нашла-таки двух шоферов, отца и сына, которые везли в Мюнхен двадцать две тонны кофе; они пообещали взять ее с собой, если она угадает, сколько примерно кофейных зерен помещается в одном мешке. Загадав загадку, шоферы подмигнули, а Добрица чуточку подумала и сказала: миллион триста тридцать тысяч; здесь тот, что постарше, изобразил удивление, поздравил с правильным ответом, даже заказал ей бутылочку кока-колы, после чего согласился взять Добрицу в рейс. Отец с сыном посадили ее между собой и велели рассказывать, откуда и зачем пожаловала в Гамбург — Добрица снова выложила историю насчет дальнего родственника, — затем пожилой шофер припомнил, как однажды вез в прицепе «зайца» и тот чуть до смерти не закоченел. Потом они слушали по радио музыку, затем поели. Потом опять слушали музыку, а когда одолели долгий, тягучий подъем, мужчины отправили Добрицу спать. Лежанка оказалась жесткой, без всякой подстилки, но едва Добрица вытянулась на ней и накрылась тяжелым толстым одеялом, как тут же заснула.
Спала она не долго. Вдруг рядом она почувствовала чужое тело, ее бедер коснулась рука, над волосами повеяло теплым дыханием. От ужаса Добрица не могла пошевелиться. За спиной у нее кто-то ворочался, устраивался поудобнее, потом голос пожилого шофера шепнул ей на ухо: «Не бойся, спи», тогда испуг вмиг исчез, и она снова заснула под шелест шин.
Разбудил ее страшный грохот, кабину затрясло, замотало из стороны в сторону, Добрица едва успела уцепиться за ременную петлю над лежанкой; в слабом свете аварийной лампочки она увидела, как лежавшего рядом с ней водителя шваркнуло о стену. Послышались тяжелые удары, металл бился о металл, потом все вздыбилось, перевернулось и лежанка вдруг оказалась у Добрицы над головой. Ей жгло лоб и щеки, больше она ничего не чувствовала.
Через какое-то время зашипела газовая горелка — долго еще потом этот шип стоял у нее в ушах, - — и Добрицу освободили из ее темницы; пошатываясь, опираясь на спасителя, она перелезла через мешки кофе, добралась до микроавтобуса «скорой помощи» и оттуда через наполовину матовое стекло увидела, что грузовик лежит в неглубоком кювете. От шин остались лишь черные лохмотья, будто после взрыва. «Скорая помощь» понеслась со включенной синей мигалкой. Ссадинами на лице Добрицы занялись только после того, как были наложены повязки на головы пожилого и молодого шофера; старший оставался без сознания. Всю дорогу до больницы она сидела между ними на откидном стульчике.
И пусть домашние узнают, что когда приветливая медсестра спрашивала у нее паспортные данные, то Добрица сделала вид, будто у нее отшибло память, она и сама не смогла бы объяснить, как догадалась изобразить полное беспамятство. Во всяком случае сообщила она для записи только имя и фамилию. Всего один раз поела Добрица в той больнице, которая находилась в городке с никогда не слыханным прежде названием. На столике в нише больничного коридора Добрица заметила несколько букетов, оставшихся, видно, от только что выписавшегося пациента. Добрица вынула из вазы самый красивый букет, стряхнула с него воду и отправилась искать палату, куда положили шоферов. Те чувствовали себя уже получше, они очень обрадовались ей, младший пригласил Добрицу посидеть у них, пока не придет брат, который выехал из Мюнхена и наверняка сможет захватить ее на обратном пути.