Рассказы
Шрифт:
1957 г.
БЕЛАЯ КРЫСА
Боря трубил в горн. Леня бил в барабан. За ними шли Вава и Дима, а впереди выступала звеньевая Таня Закатова. Лоб ее был перевязан бинтом (она недавно упала с дерева), на затылке торчала темная метелочка волос. Эта метелочка резко дергалась, когда Таня оглядывалась на звено. - Вава! Почему не в ногу?.. Димка! Отстаешь! Дело было серьезное: Таня Закатова несла пакет с очень важным посланием. В этом послании сообщалось, что "карбиды", то есть пионерлагерь завода "Карбид", вызывают на военную игру "трикотажей" - пионерлагерь трикотажной фабрики № 2. Неторопливо, торжественно шагало звено через маленький лес, разделявший оба лагеря. Трещал барабан, ревел горн, и с освещенных заходящим солнцем деревьев то и дело шарахались в небо испуганные стаи грачей. Дорога вышла из леса на большую поляну. В конце ее стоял белый дом с башенками и остроконечной крышей. Ребята видели, как "трикотажи" сбегаются на линейку. - Ждут! Знают, в чем дело!
– сказала Таня.
– Вавка, опять не в ногу!.. Димка, поправь галстук!.. Раз-два-три-четыре! Раз-два-три-четыре! Они вошли в калитку и замаршировали мимо неподвижных рядов "трикотажей". Возле мачты с флагом их поджидал председатель совета лагеря Миша Бурлак. Таня остановилась перед ним. Смолкли горн с барабаном. Стало совсем тихо. Председатель, толстый, солидный, исподлобья поглядывал на представительницу "карбидов", а она, тонконогая, худенькая, настороженно смотрела на председателя. Что-то странное было в поведении председателя. Он старался стоять смирно и сохранять обычную солидность, но время от времени делал какие-то непонятные движения: то поводил плечами, то вдруг выпячивал живот, то совсем убирал его. Таня передала ему пакет, заклеенный смолой. Бурлак взял его и почему-то поднял правую ногу, согнув ее в колене. На линейке зашушукались. Председатель вскрыл пакет. Он опустил ногу, согнулся, точно у него болел живот, и стал торопливо читать дрожащим голосом, то и дело сбиваясь: - "Отважным трикотажам от отважных карбидов. Уважаемые храбрые трикотажи! Мы, ваши соседи, отважные карбиды, предлагаем вам помериться ловкостью, выносливостью и смекалкой в большой военной игре. Игру предлагаем начать завтра, с восьми часов утра, и вести ее до полной победы той или другой стороны. Условия игры вам известны. Примите заверения в большом к вам уважении..." Миша читал, но никто не слушал его. Вытаращив глаза, все смотрели на левую ногу председателя: из короткой штанины его трусов медленно выползала... белая крыса. - "...Примите... примите... заверения... в большом к вам..." Крыса упала животом на землю, расставив короткие лапы. И в ту же секунду отчаянный визг раздался над линейкой. Два "трикотажа", сбитые с ног, покатились на землю. Чья-то фигура мелькнула над забором и скрылась за ним. Начался переполох. Полторы сотни кричащих ребят окружили председателя совета. - Пустите-ка! В чем тут дело? Бурлак, что произошло? Расталкивая ребят, к Бурлаку подошел старший вожатый. - Ни в чем не дело!
– бормотал председатель.
– Я ее просто сунул за пазуху, а она - в трусы и на землю... А эта чего-то испугалась... - Таня!
– позвал вожатый. Над забором показалась забинтованная Танина голова на тонкой шее. Она угрюмо уставилась на вожатого. - Чудачка! Чего испугалась? Иди сюда! - Не пойду, - ответила Таня. Босоногие "трикотажи" запрыгали и захихикали: - Трусиха! Крысы боится! От крысы удрала! - Да, боюсь, - ответила Таня.
– Петр Первый храбрым человеком был, а тараканов боялся! Вожатый поднял крысу и показал се Тане: - Ну, Петр Первый, я ее уношу. Иди сюда! ...С кислыми лицами пустились "карбиды" в обратный путь. До калитки их провожали веселые "трикотажи". - С самим Петром Первым завтра воюем! - Пусть крыса нас сторожит! Ни один карбид не тронет! До леса за ними бежал какой-то маленький мальчишка. Приплясывая, он пищал: - Петр Первый, а Петр Первый! Петр Первый! В лесу Леня стукнул мальчишку барабаном по голове, и тот побежал домой. - Оскандалились!
– проворчал барабанщик, - Тоже еще звеньевая! Крыс боится! - Что-о?
– Таня сразу остановилась и повернулась к нему.
– Что ты сказал? Крепкий, коренастый Леня молча попятился. - А ну-ка, перепрыгни! Дорогу пересекала глубокая канава, через которую был переброшен мостик. Леня пробормотал: - Охота была ноги ломать! Таня сошла с дорожки, разбежалась и, перелетев через канаву, упала на противоположной стороне. Больше никто не роптал на звеньевую. Шли молча и быстро. Впереди было еще одно очень важное дело.
Настала ночь. Заснули "трикотажи" в своей даче с остроконечными башнями. Погасли огни в деревенской школе, где жили "карбиды". Яркая кособокая луна поползла по мерцающему небу, и верхушки деревьев в маленьком лесу засветились голубоватым светом. Внизу, под деревьями, было темно и тихо. Осторожно, в молчании пробиралась сквозь заросли пятерка разведчиков. Таня шла впереди, держа под мышкой фанерный ящик с самодельным телеграфным аппаратом. Вава несла рюкзак с провизией, а ее брат Дима, такой же маленький и курчавый, как она, крепко прижимал к себе четвертную бутыль с кипяченой водой. Сзади всех двигались Боря и Лена. Согнувшись и сдержанно кряхтя, они тащили большую катушку с проводом. Катушка медленно вертелась, чуть поскрипывая в ночной тишине, и черный саперный провод ложился на мокрую от росы траву. Шли очень медленно. Ветки цеплялись за одежду, невидимые коряги хватали за ноги, какие-то прутья больно хлестали по головам. Крохотный лесок, такой уютный днем, теперь глухо ворчал сухим валежником под ногами и не хотел пропускать. Исцарапанные, они вышли из леса на край маленького оврага, на дне которого журчал ручей. Сразу же за оврагом возвышался холм. На вершине его, четко выделяясь на мерцающем небе, чернели три столба от сгоревшей сторожки в двускатная крыша заброшенного погреба. Таня спустилась в овражек и перешла по камням ручей. За ней пошел Дима. Он стал на камень посредине ручья, выбирая, куда бы шагнуть дальше, но вдруг зашатался, согнулся и быстро выпрямился. Раздался звон. Дима, опустив руки, застыл. - Разбил!
– тихонько вскрикнула Таня. - Упала, - ответил Дима. - Шляпа! "Карбиды" шепотом стали бранить Диму. Потом Боря сказал, что нужно сходить в лагерь и принести другую бутыль. - Ну да еще!
– рассердилась Таня.
– Будем всю ночь взад-вперед бегать!.. Пошли! Они переправились через ручей, взобрались на освещенную луной вершину холма и остановились там, молчаливые, настороженные. У мальчиков были низко надвинуты на лбы кепки и у всех подняты воротники пальто. За холмом тянулась поляна, голубая от лунного света. В дальней стороне ее, окруженный с трех сторон темными соснами, белел дом "трикотажей". Боря зачем-то снял кепку. На его макушке, как перо индейца, торчал одинокий прямой вихор. - Спят и не знают, что мы им готовим, - прошептал он. Все молча кивнули головами и продолжали смотреть на белый дом. Завтра начнется игра. Завтра отряды "карбидов" и "трикотажей" с красными и синими повязками на руках станут ползать в лесу, стараясь пробраться к лагерю "противника" и похитить флажок, спрятанный в условном месте. И все это время пятеро отважных разведчиков будут сидеть на холме под самым носом у "неприятеля". Они будут следить за каждым движением "противника" и сообщать обо всем по телеграфу в свой штаб. Это придумала Таня. - Пошли!
– тихо скомандовала она.
– Борис, Ленька, тяните провод! "Карбиды" в молчании направились к погребу. Один за другим вошли в низенькую дверь между скатами крыши. Таня включила
– "Погреб заняли, невзирая на трудности. Сообщите, как принимаете. Начпункта Закатова". Леня снял кепку, склонил стриженую голову над аппаратом и стал нажимать на ключ, приговаривая: - Точка, тире, тире, точка... Тире, тире, тире... Леня передавал эту депешу минут пять и весь взмок от напряжения. Под конец он сообщил, что переходит на прием, и повернул какой-то рычажок. Теперь все смотрели на якорь магнита с карандашным графитиком. Вот он слегка дернулся. Леня взял копчик бумажной ленты и стал тянуть ее к себе. Где-то за лесом, в комнате у вожатого "карбидов", дежурный телеграфист лагеря Сеня Жуков стучал ключом, а здесь на бумажной ленте появились слабые черточки и точки. С трудом разбирая их при свете фонаря, Леня читал: - "При-маем хшо. Же-ла-ем у-пе-ха. Дежурный связе-е-ет Жуков". Вава тихонько засмеялась и тихо захлопала в ладоши. - Работает!
– в восторге шептали "карбиды".
– Работает! После испытания аппарата они разместились по разным углам, и Таня потушила фонарь. Стало совсем темно. Только щели в крыше светились слабым ночным светом. Ребята притихли каждый в своем углу. Было слышно, как журчит ручей под холмом и пищит одинокий комар, залетевший в погреб. Так прошло полчаса. - Товарищи! Вы не спите?
– зашептал вдруг Боря. "Карбиды" возмущенно заворчали в темноте: - Мы и не думали засыпать! - Знаете что? Вот все наши ребята спят сейчас в теплых постелях, а мы тут бодрствуем, как на передовых позициях... А, товарищи? - Угу!
– отозвался кто-то. Таня заворочалась где-то возле двери: - Слушайте-ка! А что бы нам такое совершить? - Совершить?.. Что совершить? - А вот: нас с нашим лагерем соединяет только провод. И вот бы по этому проводу послать депешу: "Сегодня, положим, в ноль часов пятьдесят минут, разведчики такие-то совершили то-то и то-то". Что-нибудь особенное, подвиг, понимаете? Эта мысль всем понравилась. "Карбиды" стали придумывать, какой бы совершить подвиг. - Нет!
– сказал Леня, - Такую депешу послать: "Сегодня ночью разведчики такие-то пробрались... в это... как его... в месторасположение неприятеля и... сделали чего-нибудь такое". - А что именно сделали?
– спросил Боря. - Ну, какой-нибудь диверсионный акт. - Ой, девочки!
– пропищала Вава.
– У них там две овчарки и ночной сторож. Они такой "диверсионный акт" покажут, что просто ужас! - И вообще нельзя: игра еще по началась, - сказала Таня. Долго ломали голову "карбиды". Постепенно щели в крыше посветлели. На полу стало заметно черное пятно люка, а по углам - смутные фигуры ребят. Они сидели кто на корточках, кто просто на полу и поеживались от утреннего холода. - Закусим?
– предложил Боря. Вава развязала мешок. Она вынула оттуда буханку хлеба и несколько вареных картофелин. Затем, хитро посмотрев на ребят, извлекла одну за другой пять сушеных вобл. - Сама достала, в сельпо!
– сказала она важно, раздавая ребятам порции на салфетках из газеты. Разведчики принялись громко чмокать, обсасывая косточки воблы и продолжая вслух мечтать о подвиге. - Хоть бы гроза какая-нибудь!
– говорила Таня, держа двумя пальцами рыбий хвост.
– "В районе наблюдательного пункта разразилась гроза. Погреб затоплен. Продолжаем наблюдения по колено в воде". - А по-моему, лучше так, - предложил Боря, - "В районе наблюдательного пункта бушует гроза. Огромное дерево упало рядом с погребом. Продолжаем наблюдения". - Нет! Не так! Вот как!
– Леня даже приподнялся.
– "В районе наблюдательного пункта бушует гроза. Молния ударила в погреб. Часть разведчиков оглушена. Продолжаем наблюдения среди дымящихся развалин". - Ой, девочки!
– пропищала Вава, - Если все это случится, вожатые прогонят нас отсюда и прекратят игру. ...Прошло часа три. Щели в крыше стали золотистыми, и от них протянулись сизые лучи, в которых плавали блестящие пылинки. Мрачную картину осветили они! Бледные, осунувшиеся, ребята сидели на своих местах, вытянув шеи, поминутно делая судорожные глотательные движения. Клочки газеты, обглоданные рыбьи кости и картофельные очистки валялись на полу. Прижавшись затылком к стене и перекатывая голову с одного плеча на другое, Леня громко, с надрывом шептал. - Ну прямо все кишки выжгло!.. Прямо, наверно, какое-нибудь воспаление теперь начинается!
– И, уставившись на Таню злыми глазами, сказал: - Ну, чего тебе сделается, если я к ручью сбегаю? - Не пущу. Трикотажи увидят, - в десятый раз повторила Таня. - "Увидят"! Они еще спят преспокойно, а ты здесь мучайся! Таня, бледная, решительная, стояла на коленях, загораживая собою дверь: - Все хотят пить. И я не меньше тебя. - "Не меньше"! Две кружки чаю за ужином выпила, а я... - Не пущу! Понятно? Боря молча слушал этот разговор. Длинная физиономия его еще больше вытянулась, Вава коротко всхлипывала, точно икала, а ее брат сидел неподвижно, страдальчески подняв маленький нос и большие темные глаза. Вдруг Боря поднялся: - Товарищи! Зачем ссориться? Если каждый станет бегать к ручью и обратно, то нас могут заметить. Но кто-нибудь может взять рюкзак и принести воду для всех. - Правильно! Он брезентовый и не протекает. - И очень хорошо! И великолепно!
– одобрительно запищала Вава. - Не пущу! Но тут терпение у "карбидов" лопнуло. Леня, согнувшись, подошел к звеньевой. Вава вскочила на ноги. Злое лицо ее выглядывало из-за Лёниной спины. Шагнул вперед и Боря с торчащим вихром. - Что ж, нам здесь помирать?
– мрачно спросил Леня. - Не пущу! - Кричала, кричала о подвиге, а как до дела дошло - одного человека боишься выпустить! - Не пущу!! - Ой, девочки, какая странная у нас звеньевая! Крыс боится, трикотажей боится и всего боится! Леня бил себя кулаком в грудь: - Ну, меня, меня пусти! Я так проползу, что... - Уж ты проползешь! Знаем тебя! - Ну, сама иди! - И сама не пойду. Леня подошел к ней поближе. Неожиданно мягким, ласковым голоском он спросил: - Струсила? - Струсила?
– пискнула Вава. Таня вскочила, стукнулась головой о крышу и, держась за макушку, отчеканила: - Давайте мешок! - Вот и прекрасно! Вот и прекрасно! И ничего такого не случится, миролюбиво заговорила Вава, вытряхивая из рюкзака остатки провизии. Таня сняла пальто и взяла мешок. - Струсила, говоришь? Она открыла дверь, согнулась, чтобы не стукнуться снова о притолоку, сделала шаг вперед, остановилась на секунду... и вдруг, резко дернувшись назад, закрыла дверь. - Чего ты?
– удивились ребята. - Стоят!
– чуть слышно ответила Таня. Все бросились к стене и приникли к щелям в досках. Даже Дима перестал "умирать". Повертев удивленно головой, он поднялся и подбежал к двери. На крыльце дома "трикотажей" стояли двое мальчишек с полотенцами через плечо: один - маленький, другой - большой. Маленький, протянув руку, показывал на погреб. "Карбиды" бросились прочь от стены. - Идут! - Ой, девочки, прямо сюда идут! С минуту они метались по погребу, стукаясь головами о скаты крыши. - В люк! В бочки!
– скомандовала Таня, - Всё убрать! Пальто, катушка из-под провода, рюкзак, очистки картошки, рыбьи головы и хвосты полетели вниз, в глубину погреба. Леня отцепил аппарат от провода и съехал на животе по шаткой приставной лестнице вниз. За ним скатились остальные. Кряхтя, толкаясь, "карбиды" убрали лестницу и спрятали ее за бочки, лежащие двумя рядами у стен. Бросили туда же свои вещи и остатки провизии. Затем каждый забрался в бочку, и все затихли. Прошла минута, может быть, две. Вот наверху скрипнула дверь. Послышались два приглушенных голоса. Один, солидный, басистый, похожий на голос Бурлака, сердито спросил: - Ну, где твои карбиды? Другой, тонкий, ответил негромко, но горячо: - Честное пионерское, видел! Эта, ихняя... Петр Первый... По ковбойке узнал. Открыла дверь, а потом сразу как захлопнет... А за ней еще какие-то... Сам видел. - Сколько?
– спросил председатель. - Десять... Нет, Мишка, человек двадцать! Так и высматривают, так и высматривают! - Врешь, - лениво сказал Бурлак. - Ну вот тебе честное-распречестное слово! Знаю, где они! Внизу сидят. Притихшие в бочках "карбиды" услышали, как два "трикотажа" подобрались к люку. - Эй!
– басом крикнул маленький мальчишка. Лёнина бочка лежала против Таниной. Он взглянул на звеньевую. Таня сидела согнувшись, поджав под себя колени, прикусив кончик языка. Один глаз ее был закрыт прядью волос, другой неподвижно смотрел куда-то вверх. - Эй, Петр Первый! Все равно знаем - в бочках сидите. Ребята даже дышать перестали. Затекли ноги, болели спины, а шевельнуться было нельзя: при малейшем движении бочки качались. - В бочках сидят! Честное пионерское, в бочках! Бежим подымем тревогу! Это разведчики ихние! - Чудак ты, право, человек! Подымем тревогу, а здесь никого не окажется. Смешно прямо! - Давай спрыгнем, посмотрим. - И поломаем шеи! - Ну, давай я один спрыгну, собой пожертвую. Хочешь? - Собой жертвовать нетрудно. А ты попробуй без жертв захватить. Это другое дело. - А как... без жертв? Два "трикотажа" стали шептаться так тихо, что "карбиды" ничего не могли услышать. Потом маленький хихикнул и спросил: - На веревке? - Ну да, - ответил Бурлак. Они опять зашептались. - Ладно, сторожи. Я сейчас!
– громко сказал Бурлак и вышел из погреба. Некоторое время стояла полная тишина. Было слышно, как над люком дышит и шмыгает носом маленький "трикотаж". Вдруг он поворочался наверху и довольным тоном объявил: - А Мишка за белой крысой пошел! "Карбиды" почуяли недоброе. Леня снова взглянул на Таню. Она еще больше сжалась в своей бочке. - Эй, Петр Первый, выходи лучше!
– угрожающе крикнул "трикотаж". "Карбиды" молчали. Сердца их отчаянно бились. Хотелось шумно, глубоко вздохнуть, а мальчишка над люком, как назло, притих. Прошло минут десять. Наверху раздались шаги, и снова послышался шепот: - Зачем за ногу? За хвост!.. Осторожней, дурак, уронишь!.. Потихоньку! Потихоньку! Между бочками Лени и Тани появилась в воздухе белая крыса. Вертясь и покачиваясь, суча розовыми лапками, она медленно опускалась, привязанная на шпагате за хвост. Вот она заскребла передними лапками земляной пол и села, поводя острой мордой с подвижными усиками.
– Эй, Петр Первый, выходи! Хуже будет! Таня, бледная, закусив губу, пристально смотрела на крысу. Сжатые кулаки ее с острыми косточками дрожали. Шпагат натянулся и дернул крысу за хвост. Та поползла в сторону Лени, волоча за собой веревку. Леня знал, что белые крысы не боятся людей. Так оно и оказалось. Крыса вошла в бочку и, наступив лапой на Ленин мизинец, стала его обнюхивать. Леня приподнял было другую руку, чтобы схватить крысу и не пустить ее к Тане, но вспомнил, что "трикотажи" могут дернуть за веревку, и раздумал. Шпагат снова натянулся и вытащил крысу в проход между бочками. - Так все бочки обследовать! Понимаешь?
– услышали ребята шепот Бурлака. - Есть все бочки обследовать! Белая крыса бесшумно ползала по дну погреба. Она то заползала в одну из бочек, то снова появлялась на черном земляном полу, и пять пар внимательных глаз, скрытых от "трикотажей", следили за каждым ее движением. Вот она снова очутилась между Леней и Таней и снова направилась к Лене... Веревка натянулась. Крыса остановилась, а потом повернула к Тане. Бочка, в которой сидела Вава, качнулась. К счастью, "трикотажи" не заметили этого. Таня крепко зажмурила глаза. Все сильней и сильней дрожали ее сжатые кулаки и худенькие плечи. Крыса часто останавливалась, сворачивала в сторону, но все же приближалась к ней. Вот она вошла в бочку, обнюхала дрожащий кулак и, неожиданно вскочив на Танину руку, стала карабкаться на плечо. Не разжимая глаз, Таня широко открыла рот, и Леня понял, что сейчас раздастся тот истошный, пронзительный визг, который раздался вчера вечером на линейке "трикотажей". Но визга он не услышал. Таня сжала зубы и больше не делала ни одного движения. А крыса забралась на ее плечо и подползла к шее. Ее белые усики шевелились возле самого Таниного уха. Снова дрогнула бочка, в которой сидела Вава. Леня не боялся крыс, но по спине его бегали мурашки, когда он смотрел на звеньевую. Где-то далеко прозвучал горн. В ту же секунду крыса вылетела из бочки. Дрыгая лапами, она взвилась вверх и исчезла. - Хватит дурака валять!
– проворчал над люком Бурлак. - Да честное пионерское, мне показалось...
– уже совсем неуверенно сказал его товарищ. - Мало чего тебе показалось! Сначала проверь, потом подымай панику. Идем! И "трикотажи" ушли из погреба. Один за другим вылезли из бочек измученные, грязные "карбиды". Они собрали свои вещи и приставили лестницу. Никто из них не сказал ни слова. Молчали они и наверху. Леня стал прикреплять концы проводов к аппарату, остальные сели по своим местам и приникли к щелям между досками. От пережитого волнения жажда усилилась. Каждому казалось, что вот-вот потрескается кожа на языке. Но все молчали и время от времени поглядывали на Таню. Она стояла на коленях перед дверью и не отрывалась от щели. - Аппарат готов, - тихо сказал Леня. Звеньевая молчала, по-прежнему глядя в щель. Перед белым домом выстроились четырехугольником "трикотажи". Опять заиграл горн. Послышалась дробь барабана, и красный, горящий на солнце флаг рывками поднялся вверх. - Передай, - не оборачиваясь, сказала Таня, - "Флаг у противника поднят". Леня облизнул пересохшие губы и прислушался к слабому журчанию ручья под холмом. Он знал теперь, что он и его товарищи будут слушать это журчание три часа, пять, может быть, восемь, и никто из них не скажет ни слова о том, что хочется пить. Склонив голову к аппарату, Леня стал медленно нажимать на ключ, шепча про себя: - Точка, точка, тире, точка... точка, тире, точка, точка... "Флаг у противника поднят!"
1940 г.
УЧИТЕЛЬ ПЛАВАНИЯ
Мы с Витей Гребневым и еще пятнадцать ребят из школьного туристического кружка собирались в большой лодочный поход по речке Синей. Нам предстояло подняться вверх по течению на семьдесят километров, а потом спуститься обратно. Грести против течения - дело нелегкое, особенно без тренировки. Но тут-то нам с Витей повезло. За две недели до начала похода муж моей сестры купил двухвесельную лодку. Он позволил нам кататься на ней, пока у него не начался отпуск. И вот мы с Витей уже несколько дней тренировались в гребле. Правда, тренировался больше я один. Витя - малый упитанный, грузный и не то чтобы ленивый, а какой-то флегматичный. Он предпочитал быть за рулевого. В одних трусах, в огромной соломенной шляпе, привезенной его мамой из Крыма, он сидел на корме, правил и командовал: - Вдох, выдох! Вдох, выдох! Я размеренно греб, стараясь правильно дышать и не зарывать весел в воду. Хорошо было в тот день на речке! Слева медленно полз назад высокий, обрывистый берег, на котором среди зелени белели домики городской окраины. Справа берег был низкий, заболоченный. Там у самой воды, словно тысячи зеленых штыков, торчали листья осоки; за осокой тянулся луг, а за лугом виднелись ржаные поля. Иногда к нам на борт садилась отдохнуть стрекоза или бабочка, иногда из воды выскакивала рыба, словно для того, чтобы взглянуть, кто это плывет на лодке. Мы проплыли под небольшим пешеходным мостиком. Здесь город кончался. Дальше на левом берегу зеленели огороды, а внизу, под обрывом, тянулся узкий пляж с чистым песком. По выходным дням на этом пляже собиралось много купающихся, но сейчас тут были только два человека: Сережа Ольховников и Женя Груздев. Мы причалили недалеко от них, вытащили лодку носом на берег и сели на песок, но ни Сережа, ни Женя нас не заметили. Они стояли метрах в трех от берега. Долговязому Сергею вода была по грудь, а коротенькому Женьке - по горло. Оба они отплевывались, тяжело дышали, и лица у них были совсем измученные. - Ты... ты, главное, спокойней!
– говорила торчащая из воды круглая Женькина голова.
– Ты не колоти по воде, а под себя подгребай, под себя подгребай! Сергей ничего не отвечал. Он смотрел на Женьку злым левым глазом. Правый глаз его был закрыт длинным мокрым чубом, прилипшим к лицу. - Давай!
– сказала Женькина голова.
– Еще разочек. Главное, спокойно! Сергей лег на воду и с такой силой заколотил по ней длинными руками и ногами, что брызги полетели во все стороны метров на пять, а Женькина голова совсем исчезла в белой пене. Но он продолжал выкрикивать: - Спокойно!.. Подгребай! Не торопись, под себя подгребай! Сергей быстро пошел ко дну. Женька хотел его поддержать, по по ошибке схватил не за руку, а за ногу. Наконец они вылезли на берег. У обоих кожа была синяя и покрыта пупырышками. Они теперь заметили нас, но даже не поздоровались. Сергей сел на песок рядом с Витей, обхватив ноги руками и положив подбородок на колени. Женька остался на ногах. Оба они стучали зубами. - Не па-па-па-падай духом!
– сказал Женька.
– Посте-пе-пе-пе-пепно научишься. - По-по-подохнешь от та-такой науки! Мы с Витей переглянулись. Витя лег на спину и стал пригоршнями сыпать песок себе на грудь. - Да, Сереженька, - сказал он, - хорошую шуточку с тобой твой друг устроил! - Убить его ма-ма-мало, та-та-такого друга! Мы с Витей опять переглянулись, и я подумал про себя: "Кому-кому, а Витьке повезло в дружбе. Кто-кто, а я-то уж никогда не подведу его, как Женька подвел Сергея". Сергей и Женька тоже собирались в лодочный поход. Пеших экскурсий и походов в нашей школе всегда проводилось очень много, а лодочный устраивался впервые. Нечего и говорить, с каким увлечением мы все к нему готовились, с каким нетерпением ждали первого июля, на которое был назначен старт. Сергей был одним из самых заядлых наших туристов, а тут он прямо помешался на лодках, на рыболовных снастях, на всяких фарватерах, ватерлиниях и кильватерных колоннах. Дней за десять до начала похода все собрались в пионерской комнате. Начальник похода - учитель географии Трофим Иванович распределил обязанности и сказал, какие вещи нужно взять. Вдруг он приложил ладонь ко лбу: - Да, товарищи, о самом главном я и забыл! Поднимите руку, кто не умеет плавать! Никто не поднял руку. Я знал, что Витя плавать не умеет, но, конечно, не стал его выдавать. А Женька вдруг повернулся к Сергею и громко сказал: - Сережка! Ну, чего ты прячешься? Ты же не умеешь плавать! Сергей страшно покраснел. Он так посмотрел на Женьку, что у другого язык отнялся бы, но Женька продолжал: - Чего ты злишься, Сережка? Ну, чего ты злишься? Скажешь, конечно, что я плохой товарищ, раз тебя выдаю! А я тебе отвечу: ведь до похода не два дня, а целых десять - значит, ты можешь научиться плавать. Ты вот все говоришь, что уже учился, что у тебя ничего не получается, потому что ты худой, но тяжелый, и что у тебя удельный вес слишком большой для плаванья. А я тебе скажу: враки все это. Просто у тебя настойчивости нет. Ну и вот! Случится с тобой что-нибудь, на чьей совести это будет? На моей. - Евгений прав, - сказал Трофим Иванович.
– Делу помочь нетрудно, я уже договорился с Василием Васильевичем. Ты завтра, Сергей, зайди к нему домой в десять утра. Отправитесь на речку заниматься плаванием. Но предупреждаю, друг: если ты к двадцать восьмому числу не научишься хотя бы держаться на воде, тогда уж извини. На реке всякое может случиться. Когда окончилось собрание, Сергей ушел из школы, даже не взглянув на Евгения. На следующее утро он отправился к преподавателю физкультуры, но оказалось, что Василий Васильевич заболел ангиной и лежит в постели. Тогда Женька сказал Сергею, что он сам научит его плавать. Сергей сначала и разговаривать с Женькой не захотел, но потом согласился. Как-никак, а Женька был одним из лучших наших пловцов. С тех пор во время наших тренировок мы с Витей каждый день видели, как они мучаются. Вот и теперь мы смотрели на них и очень сочувствовали Сергею. До начала похода осталась только неделя, а он все еще плавал, как топор. Вите было хорошо! Он поступил в нашу школу этой осенью, и никто, кроме меня, не знал, что он не умеет плавать.
Женька прилег на песок, подперев голову рукой. Сергей по-прежнему сидел, положив подбородок на острые колени. Он сказал, ни к кому не обращаясь: - Я все свои деньги истратил на этот поход... Литературу купил, удочки... А теперь... теперь все прахом пошло! - Ничего но прахом. Научишься, - ответил Женька. Сергей повернулся к нему и вдруг закричал тонким, почти плачущим голосом: - "Научишься, научишься"! Уже три дня из реки не вылезаем, а чему я научился? Чему? Воду литрами глотать - вот чему я у тебя научился! Женька спокойно разглядывал на ладони какую-то песчинку. - Ты, главное, духом не падай. Еще неделя впереди. - "Неделя впереди, неделя впереди"!
– опять закричал Сергей.
– Говорят тебе, что у меня организм такой! Не приспособлен я к плаванью. - Выдумываешь ты все. "Организм"!
– проворчал Женька. Тон у него был такой спокойный и уверенный, что я не выдержал: - А откуда ты знаешь, что он выдумывает? Может, и правда у него удельный вес слишком большой! - Тебе хорошо говорить: "Не падай духом"!
– проворчал Виктор.
– Ты-то в поход пойдешь. Подвел товарища, чтобы принципиальность свою показать, а теперь утешает: "Не падай духом"! Женька встал, отряхнул песок с трусов, натянул на ноги старые черные брюки, закатанные до колен, и, не надев рубашки, стал подниматься по тропинке, ведущей с пляжа наверх. - Обиделся!
– усмехнулся Виктор. - Женя! Куда ты?
– окликнул я. - Домой. Сейчас приду. Женькин дом был совсем недалеко. Минут через десять он вернулся. Он нес длинную толстую веревку, свернутую в кольцо. Он остановился над Сергеем и сказал усталым голосом: - Вставай! Пошли. Сергей только голову приподнял: - Куда еще? - По новому способу учиться. - По какому еще способу? - У тебя на мелком месте ничего не получается: ты, чуть что, ногами на дно становишься. Теперь давай на глубоком месте попробуем. Я тебя спущу на веревке с моста, а ты старайся плавать. Как пойдешь ко дну, я тебя вытащу. - Ничего не выйдет, - сказал Сергей и отвернулся. Женька подождал немного, потом повысил голос: - Идем! Слышишь? Долго я над тобой буду стоять? Тут уж мы с Виктором поддержали Женьку. - В самом дело, Сергей, почему не попробовать!
– сказал я.
– Мне говорили, что такой способ помогает. - Чудак человек!
– сказал Виктор.
– Последнюю надежду теряешь. А вдруг все-таки научишься да пойдешь в поход? Как видно, Сергей не захотел терять последнюю надежду. Он поднялся, и Женька обмотал его грудь веревкой, завязав тройной узел на спине. - Идем! А вы, ребята, стойте на всякий случай поближе к воде. Дойдя с Сергеем до середины моста, Женька остановился: - Тут будем. Здесь глубоко. Полезай! Я знал, что под мостом Сергею было не больше чем по шею, да и вообще в нашей речке возле города трудно найти место, где было бы глубже. Сергей с опаской посмотрел вниз, и я подумал, что он сейчас увидит дно. Однако вода была довольно мутная. Сергей потоптался некоторое время на месте и, вздохнув так громко, что даже мы с Виктором услышали с берега, перенес через перила сначала одну ногу, потом другую. Стоя за перилами, он снова посмотрел на воду, потом на Женьку. - Полезай, полезай!
– сказал тот. Сергей обхватил руками сваю и пополз вниз, а Женька начал постепенно вытравливать веревку, но так, чтобы она оставалась все время натянутой. Вот Сергей погрузился в воду по плечи. Перегнувшись через перила, Женька наблюдал за ним. - Плыви!
– скомандовал он. Сергей забарахтался было, но как только Женька ослабил веревку, он снова обнял сваю и повис на ней. - Отпусти сваю!
– сказал Женька. Сергей молчал и отплевывался. - Отпусти, говорю! Что ты вцепился?
Сергей отпустил сваю и со страшной силой заколотил руками и ногами по воде. Женька быстро оттащил его подальше от сваи и закричал: - Спокойно! Спокойно! Плавно под себя подгребай, плавно! Но Сергей уже не слышал его - он исчез под водой, только круги пошли от веревки. Женька подождал секунды две, надеясь, что он выплывет, затем вытащил своего ученика на поверхность. - Отдохни немного, - сказал он. Сергей отдохнул, а потом Женька снова скомандовал ему: "Плыви!" - и снова тот начал барахтаться, а его учитель кричать: "Спокойно! Под себя подгребай!" И снова Сергей исчез под водой, и снова Женька вытащил его, перепуганного и задыхающегося. Так повторялось много раз. Минут через пятнадцать Сергей таким голосом крикнул: "К черту! Не могу больше!", что Евгений тут же подтащил его к свае и помог взобраться на мост. - К че-че-черту все это плаванье! К че-че-черту весь этот по-по-ход! сказал Сергей и стал быстро ходить по пляжу, чтобы согреться. Женька сел на песок. Он весь блестел от пота, и вид у него был такой усталый, что ни я, ни Витя больше не решались его ругать. - Не надо мне никакого похода!
– повторил Сергей, проходя мимо. Мы посмотрели ему вслед. Витя негромко сказал: - Сейчас говорит "не надо", а как будет старт, заболеет с горя. - Конечно, - ответил я.
– Во всех наших путешествиях он самый активный был. А тут все пойдут, а он один будет дома сидеть. Женька машинально сгребал руками песок, строил из него пирамиду. - А я, думаете, пойду, если Сергея не возьмут?
– сказал он, не поднимая головы.
– Думаете, у меня совести нет? Скоро Витя отошел от нас и принялся вычерпывать консервной банкой воду из лодки. Женька о чем-то думал, поглядывая то на лодку, то на ушедшего в другой конец пляжа Сергея. Вдруг он, понизив голос, обратился ко мне: - Отдохнем чуток и еще один способ попробуем. Только вы мне помогите. Я присел перед ним на корточки: - А что за способ? - Мне Юрка Поспелов рассказывал. Говорит, его так отец научил. Посадил в лодку, отплыл от берега и выбросил его за борт. Юрка подумал, что там глубоко, стал изо всех сил барахтаться, чтобы жизнь свою спасти, и поплыл. Поможете? - Помочь, конечно, поможем. Только где ты найдешь глубокое место? - А глубокого как раз и не нужно искать. Нужно только сказать Сергею, что там с ручками. - Против ивовых кустов есть такое место, - сказал я.
– Там вода какая-то зеленая, темная, кажется, что и дна нет, а на самом деле совсем неглубоко. Договорившись обо всем, мы окликнули Сергея и предложили ему покататься. Сергей ответил, что для него "плавать на лодке - значит только растравлять себя", но тут же стал помогать Виктору вычерпывать воду. Покончив с водой, они столкнули лодку и забрались в нее. Нам так и не удалось предупредить Витю о том, что мы задумали. Мы усадили Сергея править, я примостился рядом с ним на корме, Женька сел на весла, чтобы быть поближе к нам, а Витя расположился на носу. До ивовых кустов было метров пятьсот. Наша лодочка, тяжело нагруженная, сильно осевшая, медленно подвигалась против течения. Песчаный пляж кончился. Справа потянулся почти отвесный глиняный обрыв со множеством крошечных пещерок. Десятки ласточек носились в этом месте над рекой, то пикируя к самой воде, то высоко взлетая. Временами какая-нибудь из них исчезала в одной из пещерок и через несколько секунд выпархивала оттуда снова. Наконец мы добрались до места, где под обрывом росли кусты ивы, окунувшие нижние ветки в воду. Я мигнул Женьке и, как было условлено, громко спросил: - Женька! А что, здесь глубоко? - У-у!..
– протянул он.
– Тут даже я не доныриваю. Сергей посмотрел на темную воду. Мы с Женькой перемигнулись. Я обеими руками уперся Сергею в плечо и толкнул его. - Ой, что ты делаешь!
– вскрикнул он и вцепился в борта. Лодка сильно качнулась. - Хватит дурить, вы! Перевернемся!
– сказал Витя, но Женька вскочил и бросился ко мне на помощь. Я отклонился в сторону и всем корпусом что было силы толкнул Сергея в бок... Раздался крик, я почувствовал, что куда-то лечу, потом вокруг меня зашумела вода. Окунувшись, я стал на дно. Вода была мне по грудь. Через секунду в метре от меня показалась Женькина голова. - Где Сережка? Сережки нет!
– сказал он и нырнул. Я оглянулся и не увидел ни Виктора, ни Сергея. Только лодка плыла кверху килем да Витина соломенная шляпа. Я тоже нырнул и увидел илистое дно, редкие кустики каких-то водорослей да Женьку, проплывшего мимо меня, словно огромная лягушка. И больше ничего и никого! Мы вынырнули одновременно друг против друга. Лицо у Женьки было серое. - Сережки нет... Сережка утонул!
– сказал он хрипло. - И Витьки нет!
– ответил я, глотая воздух. Мы снова нырнули. Чего я только не передумал за эти несколько секунд, пока был под водой! Иной раз за целый день столько не передумаешь. И о том, что я скажу Витькиным родителям, и о том, что, если бы я выучил его вовремя плавать, все обошлось бы благополучно, и о том, что мы с ним не доделали фотоаппарата под кинопленку, и о том, что же теперь будет с Женькой и с Сережиной мамой, и о том, каким образом все-таки могли утонуть два здоровенных малых в таком мелком месте. Почувствовав, что вот-вот открою рот и вздохну, я снова стал ногами на дно и оглянулся. Берег был пуст. Не увидел я никого и на воде. Но из-за перевернутой лодки, которая шла боком к течению и которую отнесло уже метров на двадцать, доносились два испуганных, сердитых голоса: - Женька! Володька! Сюда! - Женька, где ты там? Женькина голова на секунду появилась над водой: - Нету их! Голова снова исчезла. Женька, наверно, сам умер бы под водой от разрыва сердца, если бы я насильно не вытащил его. Только теперь он услышал крики и все понял. Быстрыми саженками мы догнали лодку, поймав по дороге плывшее отдельно весло и Витькину соломенную шляпу. Обогнув лодку, мы увидели возле кормы Сергея, а возле носа - Виктора. Уцепившись за борт, они били по воде ногами. - Становитесь на дно. Здесь мелко, - сказал Евгений. Мы с Женькой страшно переволновались, пробыли под водой, наверно, в общей сложности минуту, потом гнались за лодкой и теперь тащили ее к берегу из последних сил. Я только и думал о том, как бы преодолеть эти пять-шесть метров, отделявших нас от берега, и лечь на узкой, поросшей травой полоске земли под обрывом. Наконец мы добрались, но и тут нам не сразу удалось отдохнуть. Едва мы вышли на берег, как Сергей начал наступать на нас, приговаривая: - Я вам покажу, как такие шуточки шутить! Я вам покажу, как такие шуточки шутить! Он даже шлепнул меня ладонью по затылку. Витя вытряхивал из свой шляпы воду и громко одобрял Сережку: - Так им!.. Дай им еще! Знают, что люди плавать не умеют, и такие штуки выкидывают! Потом они вскарабкались на обрыв и ушли. В другой раз ни я, ни Женька не спустили бы Сергею такого обращения, но теперь нам было все равно. Мы не окликнули их; мы рады были, что они ушли. Сели на траву и стали отдыхать.
На следующий день я зашел к Вите, чтобы объяснить ему вчерашнее происшествие и позвать тренироваться в гребле. Его не оказалось дома мать послала в магазин. Я оставил записку, в которой сообщал, что буду ждать его возле мостика, и, взяв лодку, отправился туда. На пляже я увидел такую же картину, что и вчера: по грудь в воде стоял Сергей, а возле него торчала Женькина голова. - Ты не волнуйся. Ты вот так делай. Вот так! Смотри! Женька медленно проплыл около Сергея. - Ну, а я не так, что ли, делаю?.. Я же так и делаю! - Значит, не так. Ну давай! Еще раз! Через несколько минут сверху спустился Витя. Я стал рассказывать ему, почему мы вчера перевернули лодку и как мы искали его и Сергея на дне реки. Рассказывал я долго, подробно и вдруг остановился. Все время мы слышали, как Женька выкрикивает свое обычное: "Не волнуйся!", "Подгребай!", "Держи руки под водой!", а тут он вдруг закричал: - Ну-ну-ну-ну! Ну еще... Ну так! Ну-ну-ну-ну! Мы оглянулись на речку, но Сергея не увидели. Однако через секунду он высунулся из воды. - Что? Проплыл?
– спросил он почему-то испуганным тоном. А Женька так же испуганно ответил: - Сережка, честное пионерское! Метра полтора! Сергей ничего не сказал. Он откинул чуб со лба, лег на воду и, взбивая ногами пену, страшно вытаращив глаза, то открывая рот, то надувая щеки, двинулся к берегу. - Сережка! Хочешь - верь, хочешь - не верь! Два метра! Похоже было, что Сергей и в самом деле не поверил. Стоя уже по колени в воде, он с улыбкой посмотрел на нас и спросил: - Проплыл? Да? - Чудак! Конечно, проплыл! Женька вышел на берег и бросился на песок. - Всё!
– сказал он.
– Теперь он и сам из воды не вылезет. Женька не ошибся. Мы уже начали кричать Сергею, что он весь посинел, что он зря так переутомляется, но Сергей все барахтался, все барахтался и с каждым разом, несмотря на утомление, держался на воде все дольше. - Женька! Друг!
– закричал он неожиданно, выскочил на берег, обнял Женьку и стал кататься с ним по песку. Когда Женьке кое-как удалось от него отбиться, Сергей стал один прыгать и кувыркаться. Наконец он уселся, улыбаясь, весь облепленный песком. - С девяти лот не мог научиться!
– выкрикивал он.
– Теперь посмотрим, Трофим Иванович!.. Отдохну немного - на боку попробую! Женька! Женечка! Друг!
– И он снова бросился обнимать Женьку и катать его по песку. Согревшись, Сергей опять бросился в речку. Женька лежал, подперев голову рукой, улыбался, помалкивал и, как видно, был очень доволен, что ему не надо лезть в воду. Переговариваясь с Сергеем, давая ему всякие советы, я не сразу заметил, что Витю что-то не слышно. Я оглянулся на него. Витя сидел грустный, притихший и покусывал поля своей огромной шляпы. Я догадался, о чем он думает. О том, что теперь он один из всего нашего туристического кружка не умеет плавать, и, может быть, о том, будь у него такой друг, как Женька, он бы уже плавал. Я мигнул Женьке и сказал: - Виктор, а тебе Женя говорил о проверке? - О какой еще проверке?
– спросил он нехотя. - Ну, о том, что Трофим Иванович собирается перед походом всех по плаванью проверить. - Врешь! - Не веришь? Спроси Женьку. - Ну да, - отозвался тот.
– Двадцать восьмого в двенадцать ноль-ноль будет проверка! Я вчера Трофима Ивановича встретил, и он мне сказал. Витя посмотрел на меня, на Евгения, помолчал... - Женька! Поможешь, а? А то меня Володька пробовал учить, да ничего как-то не вышло. Женя не сразу ответил. Он поковырял пальцем в песке, извлек оттуда половинку ракушки, осмотрел ее, отбросил и, вздохнув, медленно поднялся. - Давай! Иди, - сказал он усталым голосом.
– Ты, главное, не волнуйся. Дыши спокойно и подгребай под себя. Витя научился быстрее Сергея: он поплыл на следующий день.
1950 г.
ГАДЮКА
Мимо окна вагона проплыл одинокий фонарь. Поезд остановился. На платформе послышались торопливые голоса: - Ну, в час добрый! Смотри из окна не высовывайся! - Не буду, бабушка. - Как приедешь, обязательно телеграмму!.. Боря, слышишь? Мыслимое ли дело такую пакость везти! Поезд тронулся. - До свиданья, бабушка! - Маму целуй. Носовой платок я тебе в карман... Старичок в панаме из сурового полотна негромко заметил: - Так-с! Сейчас, значит, сюда пожалует Боря. Дверь отворилась, и Боря вошел. Это был мальчик лет двенадцати, упитанный, розовощекий. Серая кепка сидела криво на его голове, черная курточка распахнулась. В одной руке он держал бельевую корзину, в другой - веревочную сумку с большой банкой из зеленого стекла. Он двигался по вагону медленно, осторожно, держа сумку на почтительном расстоянии от себя и не спуская с нее глаз. Вагон был полон. Кое-кто из пассажиров забрался даже на верхние полки. Дойдя до середины вагона, Боря остановился. - Мы немного потеснимся, а молодой человек сядет здесь, с краешку, сказал старичок в панаме. - Спасибо!
– невнятно проговорил Боря и сел, предварительно засунув свой багаж под лавку. Пассажиры исподтишка наблюдали за ним. Некоторое
– Старичок немного помолчал.
– Только тяжеленько, должно быть, одному. Багаж-то у вас вон какой, не по росту. - Корзина? Нет, она легкая.
– Боря нагнулся зачем-то, потрогал корзину и добавил вскользь: - В ней одни только земноводные. - Как? - Одни земноводные и пресмыкающиеся. Она легкая совсем. На минуту воцарилось молчание. Потом плечистый рабочий с темными усами пробасил: - Это как понимать: земноводные и пресмыкающиеся? - Ну, лягушки, жабы, ящерицы, ужи... - Бррр, какая мерзость!
– сказала пассажирка в углу. Старичок побарабанил пальцами по портфелю: - Н-да! Занятно!.. И на какой же предмет вы их, так сказать... - Террариум для школы делаем. Двое наших ребят самый террариум строят, а я ловлю. - Чего делают?
– спросила пожилая колхозница, лежавшая на второй полке. - Террариум, - пояснил старичок, - это, знаете, такой ящик стеклянный, вроде аквариума. В нем и содержат всех этих... - Гадов-то этих? - Н-ну да. Не гадов, а земноводных и пресмыкающихся, выражаясь научным языком.
– Старичок снова обратился к Боре: - И... и много, значит, у вас этих земноводных? Боря поднял глаза и стал загибать пальцы на левой руке: - Ужей четыре штуки, жаб две, ящериц восемь и лягушек одиннадцать. - Ужас какой!
– донеслось из темного угла. Пожилая колхозница поднялась на локте и посмотрела вниз на Борю. - И всех в школу везешь? - Не всех. Мы половину ужей и лягушек на тритонов сменяем в соседней школе. - Ужотко попадет тебе от учителей... Боря передернул плечами и снисходительно улыбнулся: - "Попадет"! Вовсе не попадет. Наоборот, даже спасибо скажут. - Раз для ученья, стало быть, не попадет, - согласился усатый рабочий. Разговор заинтересовал других пассажиров: из соседнего отделения вышел молодой загорелый лейтенант и остановился в проходе, положив локоть на вторую полку; подошли две девушки-колхозницы, громко щелкая орехи; подошел высокий лысый гражданин в пенсне; подошли два ремесленника. Боре, как видно, польстило такое внимание. Он заговорил оживленнее, уже не дожидаясь расспросов: - Вы знаете, какую мы пользу школе приносим... Один уж в зоомагазине семь пятьдесят стоит, да еще попробуй достань! А лягушки... Пусть хотя бы по трешке штука, вот и тридцать три рубля... А самый террариум!.. Если такой в магазине купить, рублей пятьсот обойдется. А вы говорите "попадет"! Пассажиры смеялись, кивали головами. - Молодцы! - А что вы думаете! И в самом деле пользу приносят. - И долго ты их ловил?
– спросил лейтенант. - Две недели целых. Утром позавтракаю - и сразу на охоту. Приду домой, пообедаю - и опять ловить, до самого вечера.
– Боря снял кепку с головы и принялся обмахиваться ею, - С лягушками и жабами еще ничего... и ящерицы часто попадаются, а вот с ужами... Я раз увидел одного, бросился к нему, а он - в пруд, а я не удержался - и тоже в пруд. Думаете, не опасно? - Опасно, конечно, - согласился лейтенант. Почти весь вагон прислушивался теперь к разговору. Из всех отделений высовывались улыбающиеся лица. Когда Боря говорил, наступала тишина. Когда он умолкал, отовсюду слышались приглушенный смех и негромкие слова: - Занятный какой мальчонка! - Маленький, а какой сознательный! - Н-нда-с!
– заметил старичок в панаме.
– Общественно полезный труд. В наше время, граждане, таких детей не было. Не было таких детей! - Я еще больше наловил бы, если бы не бабушка, - сказал Боря.
– Она их до смерти боится. - Бедная твоя бабушка! - Я и так ей ничего про гадюку не сказал. - Про кого? - Про гадюку. Я ее четыре часа выслеживал. Она под камень ушла, а я ее ждал. Потом она вылезла, я ее защемил... - Стало быть, и гадюку везешь?
– перебил его рабочий. - Ага! Она у меня в банке, отдельно.
– Боря махнул рукой под скамью. - Этого еще недоставало!
– простонала пассажирка в темном углу. Слушатели несколько притихли. Лица их стали серьезнее. Только лейтенант продолжал улыбаться. - А может, это и не гадюка?
– спросил он. - "Не гадюка"!
– возмутился Боря.
– А что же тогда, по-вашему? - Еще один уж. - Думаете, я ужа отличить не могу? - А ну покажи! - Да оставьте!
– заговорили кругом.
– Ну ее! - Пусть, пусть покажет. Интересно. - Ну что там интересного! Смотреть противно! - А вы не смотрите. Боря вытащил из-под лавки сумку и опустился перед ней на корточки. Стоявшие в проходе расступились, сидевшие на скамьях приподнялись со своих мост и вытянули шеи, глядя на зеленую банку. - Сорок лет прожил, а гадюку от ужа не сумею отличить, - сказал гражданин в пенсне. - Вот!
– наставительно отозвался старичок.
– А будь у вас в школе террариум, тогда смогли бы. - Уж возле головы пятнышки такие желтые имеет, - сказал Боря, заглядывая сбоку внутрь банки.
– А у гадюки таких пятнышек...
– Он вдруг умолк. Лицо его приняло сосредоточенное выражение.
– У гадюки... у гадюки таких пятнышек...
– Он опять не договорил и посмотрел на банку с другой стороны. Потом заглянул под лавку. Потом медленно обвел глазами пол вокруг себя. - Что, нету?
– спросил кто-то. Боря поднялся. Держась руками за колени, он все еще смотрел на банку. - Я... я совсем недавно ее проверял... Тут была... Пассажиры безмолвствовали. Боря опять заглянул под скамью: - Тряпочка развязалась. Я ее очень крепко завязал, а она... видите? Тряпочка никого не интересовала. Все опасливо смотрели на пол и переступали с ноги на ногу. - Черт знает что!
– процедил сквозь зубы гражданин в пенсне.
– Выходит, что она здесь где-то ползает. - Н-да! История! - Ужалит еще в тесноте! Пожилая колхозница села на полке и уставилась на Борю: - Что же ты со мной сделал! Милый! Мне сходить через три остановки, а у меня вещи под лавкой. Как я теперь за ними полезу? Боря не ответил. Уши его окрасились в темно-красный цвет, на физиономии выступили капельки пота. Он то нагибался и заглядывал под скамью, то стоял, опустив руки, машинально постукивая себя пальцами по бедрам. - Доигрались! Маленькие!
– воскликнула пассажирка в темном углу. - Тетя Маша! А, теть Маш!
– крикнула одна из девушек. - Ну?
– донеслось с конца вагона. - Поаккуратней там. Гадюка под лавками ползает. - Что-о? Какая гадюка? В вагоне стало очень шумно. Девушка-проводница вышла из служебного отделения, сонно поморгала глазами и вдруг широко раскрыла их. Двое парней-ремесленников подсаживали на вторую полку опрятную старушку: - Давай, давай, бабуся, эвакуируйся! На нижних скамьях, недавно переполненных, теперь было много свободных мест, зато с каждой третьей полки свешивались по нескольку пар женских ног. Пассажиры, оставшиеся внизу, сидели, поставив каблуки на противоположные скамьи. В проходе топталось несколько мужчин, освещая пол карманными фонарями и спичками. Проводница пошла вдоль вагона, заглядывая в каждое купе: - В чем дело? Что тут такое у ваг? Никто ей не ответил. Со всех сторон слышались десятки голосов, и возмущенных и смеющихся: - Из-за какою-то мальчишки людям беспокойства сколько! - Миша! Миша, проспись, гадюка у нас! - А? Какая станция? Внезапно раздался истошный женский визг. Мгновенно воцарилась тишина, и в этой тишине откуда-то сверху прозвучал ласковый украинский говорок: - Та не боитесь! Це мий ремешок на вас упал. Боря так виновато помаргивал светлыми ресницами, что проводница уставилась на него и сразу спросила: - Ну?.. Чего ты здесь натворил?
– Тряпочка развязалась... Я ее завязал тряпочкой, а она... - Интересно, какой это педагог заставляет учеников возить ядовитых змей! сказал гражданин в пенсне. - Меня никто не заставлял...
– пролепетал Боря.
– Я... я сам придумал, чтобы ее привезти. - Инициативу проявил, - усмехнулся лейтенант. Проводница поняла все. - "Сам, сам"!
– закричала она плачущим голосом - Лезь вот теперь под лавку и лови! Как хочешь, так и лови! Я за тебя, что ли, полезу? Лезь, говорю! Боря опустился на четвереньки и полез под лавку. Проводница ухватилась за его ботинок и закричала громче прежнего: - Ты что? С ума сошел... Вылезай! Вылезай, тебе говорят! Боря всхлипнул под лавкой и слегка дернул ногой: - Сам... сам упустил... сам и... найду. - Довольно, друг, не дури, - сказал лейтенант, извлекая охотника из-под лавки. Проводница постояла, повертела в растерянности головой и направилась к выходу: - Пойду старшему доложу. Она долго не возвращалась. Пассажиры устали волноваться. Голоса звучали реже, спокойнее. Лейтенант, двое ремесленников и еще несколько человек продолжали искать гадюку, осторожно выдвигая из-под сидений чемоданы и мешки. Остальные изредка справлялись о том, как идут у них дела, и беседовали о ядовитых змеях вообще. - Что вы мне рассказываете о кобрах! Они на юге живут. - ...перевязать потуже руку, высосать кровь, потом прижечь каленым железом. - Спасибо вам! "Каленым железом"! Пожилая колхозница сетовала, ни к кому не обращаясь: - Нешто я теперь за ними полезу!.. В сорок четвертом мою свояченицу такая укусила. Две недели в больнице маялась. Старичок в панаме сидел уже на третьей полке. - Дешево отделалась ваша свояченица. Укус гадюки бывает смертелен, хладнокровно отозвался он. - Есть! Тут она!
– вскрикнул вдруг один из ремесленников. Казалось, сам вагон облегченно вздохнул и веселее застучал колесами. - Нашли? - Где "тут"? - Бейте ее скорей! Присевшего на корточки ремесленника окружило несколько человек. Толкаясь, мешая друг другу, они заглядывали под боковое место, куда лейтенант светил фонариком.
– Под лавкой, говорите?
– спрашивали их пассажиры. - Ага! В самый угол заползла. - Как же ее достать? - Трудненько! - Ну, что вы стоите? Уйдет! Явился старший, и с ним девушка-проводница. Старший нагнулся и, не отрывая глаз от темного угла под лавкой, помахал проводнице отведенной в сторону рукой: - Кочережку!.. Кочережку! Кочережку неси! Проводница ушла. Вагон притих в ожидании развязки. Старичок в панаме, сидя на третьей полке, вынул часы: - Через сорок минут Москва. Незаметно время прошло. Благодаря... гм... благодаря молодому человеку. Кое-кто засмеялся. Все собравшиеся вокруг ремесленника посмотрели на Борю, словно только сейчас вспомнили о нем. Он стоял в сторонке, печальный, усталый, и медленно тер друг о дружку испачканные ладони. - Что, друг, пропали твои труды?
– сказал лейтенант.
– Охотился, охотился, бабушку вконец допек, а сейчас этот дядя возьмет да и ухлопает кочергой твое наглядное пособие. Боря поднял ладонь к самому носу и стал соскребать с нее грязь указательным пальцем. - Жалко, охотник, а?
– спросил ремесленник. - Думаете, нет!
– прошептал Боря. Пассажиры помолчали. - Похоже, и правда нехорошо выходит, - пробасил вдруг усатый рабочий. Он спокойно сидел на своем месте и курил, заложив ногу за ногу, глядя на носок испачканного глиной сапога. - Что - нехорошо?
– обернулся старший. - Не для баловства малый ее везет. Убивать-то вроде как и неудобно. - А что с ней прикажете делать?
– спросил гражданин в пенсне. - Поймать! "Что делать"!
– ответил ремесленник.
– Поймать и отдать охотнику. Вошла проводница с кочергой. Вид у нее был воинственный. - Тут еще? Не ушла? Посветите кто-нибудь. Лейтенант осторожно взял у псе кочергу: - Товарищи, может, не будем, а? Помилуем гадюку?.. Посмотрите на мальчонку: ведь работал человек, трудился! Озадаченные пассажиры молчали. Старший воззрился на лейтенанта и покраснел: - Вам смех, товарищ, а нашего брата могут привлечь, если с пассажиром что случится! - А убьете гадюку, вас, папаша, за другое привлекут, - серьезно сказал ремесленник. - "Привлекут"...
– протянула проводница.
– За что это такое привлекут? - За порчу школьного имущества, вот за что. Кругом дружно захохотали, потом заспорили. Одни говорили, что в школе все равно не станут держать гадюку; другие утверждали, что держат, но под особым надзором учителя биологии; третьи соглашались со вторым, но считали опасным отдавать гадюку Боре: вдруг он снова выпустит ее в трамвае или в метро! - Не выпущу я! Вот честное пионерское, не выпущу!
– сказал Боря, глядя на взрослых такими глазами, что даже пожилая колхозница умилилась. - Да не выпустит он!
– затянула она жалостливо.
– Чай, теперь ученый! Ведь тоже сочувствие надо иметь: другие ребятишки в каникулы бегают да резвятся, а он со своими гадами две недели мытарился. - Н-да! Так сказать, уважение к чужому труду, - произнес старичок в панаме. Гражданин в пенсне поднял голову: - Вы там философствуете... А проводили бы ребенка до дому с его змеей? - Я? Гм!.. Собственно... Лейтенант махнул рукой: - Ну ладно! Я провожу... Где живешь? - На улице Чернышевского живу. - Провожу. Скажи спасибо! Крюк из-за тебя делаю. - Ну как, охотники, убили?
– спросил кто-то с другого конца вагона. - Нет. Помиловали, - ответил ремесленник. Старший сурово обвел глазами "охотников": - Дети малые!
– Он обернулся к проводнице: - Совок неси. Совок под нее подсунем, а кочережкой прижмем! Неси! - Дети малые!
– повторила, удаляясь, проводница. Через десять минут гадюка лежала в банке, а банка, на этот раз очень солидно закрытая, стояла на коленях у лейтенанта. Рядом с лейтенантом сидел Боря, молчаливый и сияющий. До самой Москвы пассажиры вслух вспоминали свои ученические годы, и в вагоне было очень весело.
1947 г.
КАК Я БЫЛ САМОСТОЯТЕЛЬНЫМ
День, когда я впервые почувствовал себя самостоятельным, врезался мне в память на всю жизнь. Я до сих пор вспоминаю о нем с содроганием. Накануне вечером мама и папа сидели на лавочке у подъезда нашего большого нового дома и спорили. - Парню десятый год!
– сердито говорил папа.
– Неужели он дня не может прожить самостоятельно? До коих же пор ему нянька будет нужна! - Говори что хочешь, Михаил, а я знаю одно, - твердила мама, - если мы Лешку оставим здесь, для меня вся поездка будет испорчена. Здесь даже соседей нет знакомых, чтобы присмотреть за ребенком. Я просто вся изведусь от беспокойства. Решалась моя судьба на весь завтрашний день. Папин товарищ по работе, полковник Харитонов, пригласил родителей провести воскресенье у него на даче, но меня туда брать было нельзя, потому что сынишка Харитонова болел корью. Мама никогда не оставляла меня надолго одного - ей все казалось, что я еще маленький ребенок. В новом доме мы поселились несколько дней тому назад, ни с кем из соседей еще не познакомились, поэтому мама хотела "подбросить" меня на воскресенье к своей приятельнице, жившей на другом конце города. Папа возражал, говоря, что неудобно беспокоить приятельницу и что пора приучать меня к самостоятельности. Я стоял и слушал этот спор, от волнения выкручивая себе пальцы за спиной. Провести хотя бы один день без присмотра взрослых и так было моей давнишней мечтой, а теперь, когда мы переехали в новый дом, мне этого хотелось с удвоенной силой. Причиной тому была Аглая - смуглая темноглазая девчонка, известная как заводила среди здешних ребят. Эта Аглая мне очень нравилась, но я чувствовал, что она относится ко мне с пренебрежением, считая меня маленьким мальчиком, да к тому же маменькиным сынком. Мне казалось, что день, проведенный самостоятельным человеком, позволит мне возвыситься в ее глазах. К моему огорчению, Аглая находилась тут же, во дворе. Она прыгала на одной ноге, толкая перед собой камешек, слыша весь унизительный для меня разговор папы с мамой и время от времени вставляла, ни к кому не обращаясь: - У! Я с шести лет одна дома оставалась, и то ничего!
– Или: - У! Я сколько раз себе сама обед готовила, не то что разогревала. Я косился на Аглаю и тихонько, но вкладывая в слова всю душу, убеждал: - Ну мама! Ну мама же! Ну что со мной может случиться? Ну ты только послушай, как я буду жить: вы уедете, я пойду немножко погуляю... - Дверь захлопнешь, а ключ оставишь дома... - И вовсе нет! Я ключ еще вечером положу в карман... Значит, пойду погуляю... - Тебе домашнюю работу надо делать, а не гулять. Скоро первое сентября, а ты и половины примеров не решил. - Ой, мама, ну ладно! Я гулять не буду. Значит, вы уезжаете, я сажусь делать примеры, потом захотел есть - включаю газ... - Еще с газом что-нибудь натворит, - пробормотала мама. - У! Я давно уже газ...
– начала было Аглая, но в этот момент прибежал Антошка Дудкин с большим листом бумаги в руках. - Готово! Куда вешать?
– сказал он Аглае, и они вдвоем прикрепили к парадному написанную чернилами афишу. Она гласила, что завтра в пять часов вечера в клубе имени Полипы Кожемякиной состоится спектакль пионерского драматического кружка. Наконец нам с папой удалось уговорить маму. Было решено, что родители уедут с шестичасовым поездом, а я встану, как обычно, в восемь, сам уберу квартиру, сам приготовлю себе чай, сам накормлю и выведу погулять таксу Шумку, сам (то есть без понуканий) решу десять примеров и сам разогрею себе обед. Я был на седьмом небе. Для меня все это было так ново, так радостно, как иному мальчишке возможность пожить на необитаемом острове. Весь вечер мама мне давала наставления. Ночью я долго не мог уснуть, а когда проснулся солнечным утром, в квартире стояла необычная тишина. Только Шумка, чесавшая себя за ухом, мягко постукивала лапой по полу. Я был один! Я был полным хозяином квартиры. Я мог как угодно распоряжаться самим собой. Я вскочил с постели и в одних трусах, уперев кулаками в бока, громко насвистывая какой-то марш, отправился обозревать свои владения. Я тут же наметил себе огромную программу действий. Убирая квартиру, я не просто подмету паркетный пол, а заново натру его воском; я даже вычищу и повешу в шкаф папин старый мундир, оставленный им на спинке стула. Примеров я решу не десять, как мы с мамой уговорились, а все двадцать штук. Вечером, если папа с мамой задержатся, я разогрею для них ужин, заверну его в старое одеяло, как это иногда делала мама, а сам лягу спать, оставив на столе записку: "Котлеты и картошка горячие, в кухне, на табурете". Словом, теперь мама узнает, как глупо было с ее стороны бояться оставить меня одного. Я быстро оделся, умылся и собрался было вывести Шумку, которая уже скулила у двери, но тут меня осенила такая мысль: а что, если заодно пойти в магазин и купить чего-нибудь себе к завтраку? Ведь одно дело, когда в магазин тебя посылает мама, и совсем другое, когда ты сам захотел чего-нибудь, пошел и купил. Ради такого удовольствия не жалко было истратить трешку из пятнадцати рублей, скопленных на аквариум. Хлеб, масло и колбаса у меня к чаю были. Подумав немного, я решил, что мне хочется сыру. Через минуту, держа Шумку на поводке, я шел по двору, шел неторопливо, степенно, поглядывая на окна квартиры в нервом этаже, где жила Аглая. Вдруг как раз из ее окна вылетела и шмякнулась к моим ногам дохлая ворона. Шумка тявкнула от неожиданности. - А ну, чтоб духу вашего здесь больше не было!
– послышался из окна сердитый женский голос.
– Ишь нанесли всякой дряни! Репетировать им надо! На то клуб есть, чтобы репетировать, там и ходите на головах, а людям покой надо дать. Ну! Сколько раз мне говорить? Марш отсюда! Вслед за этим из подъезда выскочил и подхватил на бегу ворону рыжий мальчишка с лицом, казалось, состоявшим из одних веснушек. За плечами у него в виде мантии болталось синее одеяло, на котором были нашиты узоры из серебряной бумаги от чая, на голове сидела корона, обклеенная той же бумагой. За ним, прижимая к груди ворох цветных тряпок, выскочила такая же рыжая девчонка, за девчонкой - Антошка Дудкин, одетый как обычно, а за Антошкой выбежала Аглая. Я взглянул на нее, да так и застыл. Аглая мне правилась даже в самой затрапезной своей одежде, даже тогда, когда она выбегала во двор в старом материнском жакете, доходившем ей до колен, и в драных валенках на тонких ногах. А тут... она предстала предо мной в наряде сказочной принцессы. На ней было платье из марли, раскрашенной голубой, розовой и желтой красками; на шее блестело ожерелье из разноцветных стеклянных бус, какими украшают елки; два крупных шарика от этих бус болтались на ниточках под ушами, надо лбом в темных волосах блестела мохнатая елочная звезда, а две такие звезды, но поменьше, украшали стоптанные тапочки. Заглядевшись на всю эту красоту, я даже палец сунул в рот от восхищения. Пробегая мимо, Аглая едва кивнула мне, но вдруг остановилась и спросила через плечо: - Ну что, уехали твои? Я быстро вынул палец изо рта и сказал как можно небрежней: - Конечно, уехали. - И тебя одного оставили? - Конечно, одного. Вот еще!.. Не знаешь, магазин открыт? Хочу сыру купить себе к завтраку. - Открыт, - сказала Аглая, о чем-то думая.
– Ты потом домой придешь? - Ага. Вот только сыру куплю. Сыру чего-то захотелось. - Эй! Идите-ка!
– крикнула Аглая своим приятелям и, когда те подошли, обратилась ко мне: - Тебя Лешей зовут, да? Леша, можно мы к тебе придем? А то нам репетировать надо, а нас отовсюду гонят и клуб закрыт... а ты один в квартире. Ладно? - Пожалуйста, конечно!
– обрадовался я.
– Я вот только квартиру уберу, примеры сделаю, и приходите. Лицо Аглаи стало каким-то скучным. - У-у! Примеры. А тебя что, заставляют с утра заниматься? Меня, например, никто не заставляет. Когда хочу, тогда и занимаюсь. - А меня разве заставляют? Меня вовсе никто и не заставляет, это я сам хотел, - заторопился я.
– Пожалуйста! Хоть сейчас пойдемте! Я и квартиру могу не убирать... Когда захочу, тогда и уберу. Пожалуйста! Шумка, домой! Большими уверенными шагами я зашагал впереди артистов к своему подъезду, поднялся вместе с ними на второй этаж, открыл ключом дверь и широко распахнул ее. - Пожалуйста! Вы в какой комнате хотите? В этой или в той? В какой хотите, в той и репетируйте. Пожалуйста! Артисты прошли в большую комнату, служившую столовой и одновременно моей спальней. Я из кожи лез, чтобы показать, какой я независимый человек и гостеприимный хозяин. - Аглая, ты не стесняйся, говори, что нужно. Стол мешает? Стол можно отодвинуть, и очень даже просто. Шумка, на место! Не путаться под ногами! Как нужно, так и сделаем, как захотим, так и устроим. Да, Аглая? Принцесса разглядывала себя в большом зеркале, стоявшем у стены. - У тебя губная помада есть?
– спросила она. - Помада? У!
– воскликнул я, совсем как Аглая.
– Я тебе не только помаду могу дать, я и пудру могу, и краску для бровей, и одеколон даже... Удалившись в другую комнату, я взял там большую коробку с парфюмерным набором "Белая сирень", захватил еще коробочку с краской для бровей и притащил все это Аглае. - Вот! Пожалуйста! Выбирай что хочешь. Очень даже просто! Аглая напудрила себе лоб и нос, накрасила губы и подрумянила щеки. То же самое проделала Зина - рыжая девчонка, игравшая пожилую королеву. Кроме того, ей густо напудрили волосы, чтобы она казалась седой. - Антошка!
– сказала Аглая.
– Давай теперь ты загримируйся. Знаешь, как артисты делают, чтобы красивей быть? На носу белую черту проводят, а под бровями розовой краской мажут. И губы тоже. Но Дудкин, скрестив руки на груди, повесив голову, с угрюмым видом бродил по комнате. - А ну тебя! "Загримируйся"! Мне козел покоя не дает, а ты "загримируйся"... - Какой козел?
– спросил я. Мне объяснили, что Дудкин играет Иванушку-дурачка и по ходу пьесы должен приехать к принцессе верхом на козле и с дохлой вороной в руках. Вот этим козлом, наскоро выпиленным из фанеры, Антошка был очень недоволен. - Дохлую ворону и ту настоящую достали, а козла курам на смех сделали. Надо, чтобы он на четырех ногах был, чтобы я мог сесть на него и меня бы на нем за веревочку и втащили. А на фанерного разве сядешь! Волочи его между ног, а сам топай на своих на двоих. Публика только смеяться будет. Король уныло кивнул: - Ага. Я говорил Наталье Петровне, что надо другого козла, а она свое: "Мы, говорит, сказку ставим, а в сказке и фанерный сойдет". Артисты замолчали в раздумье. Я тоже молчал и все поглядывал на Аглаю. Мне очень хотелось узнать, что она думает обо мне, убедилась ли наконец, что я человек, достойный ее уважения. Но Аглая не смотрела на меня. Как назло, она обратила внимание на стоявшего у кровати большого коня из папье-маше, на котором я еще недавно ездил верхом по квартире, гоняясь за Шумкой и стреляя в нее из жестяного пистолета. - Это твой конь?
– спросила она. Я очень любил своего скакуна, относился к нему как к живому существу, но теперь я отрекся от пего: - Нет, не мой... То есть мой, но я в него давно не играю. Он просто так стоит. Что я, маленький, что ли! Ковыряя в носу, принцесса задумчиво смотрела на коня. - Антон! Вот бы из этой лошади козла сделать... У нее даже колесики есть. Леша, одолжи нам этого коня. А? - Конечно, одолжу! Пожалуйста! Что мне, жалко? Я в него вовсе и не играю... Он просто так стоит... Присев на корточки, Дудкин внимательно осмотрел коня. - Этот, факт, лучше фанерного, - сказал он.
– А хвост куда девать?.. Ты козлов с такими хвостами видела? И тут я окончательно предал своего старого друга. - А хвост... а хвост можно отрезать!
– звенящим голосом выпалил я и завертел головой, глядя, какое это произведет на всех впечатление. - Тебе от матери попадет, - пробасила Зинаида. - Что? Попадет? Вот еще!.. "Попадет"! Это моя лошадь: что хочу, то и делаю. Сейчас отрежем, и все! И очень даже просто! Я снова сбегал в другую комнату, вернулся оттуда с ножницами и присел перед конем. Через минуту пышный мочальный хвост лежал на полу, а я поднялся, мокрый от испарины. - Вот и все! Вот и пожалуйста! И ничего тут такого нет... Сделать из лошади козла оказалось работой сложной и трудной. Мне пришлось искать, где у папы лежат плитки сухого столярного клея, потом толочь его, чтобы он быстрее размок, потом варить его в маленькой кастрюльке (подходящей банки в доме не оказалось). Потом мы принялись делать рога. Сначала Аглая свернула из бумаги узенькие фунтики, и мы приклеили их к лошадиной голове, но Антошка сказал, что таких прямых рогов у козлов не бывает. Тогда мы стали делать их плоскими, вырезая из картона, и извели кучу всяких коробок от настольных игр, прежде чем Дудкину понравилась форма рогов. Для бороды мы, конечно, использовали часть отрезанного мной хвоста, но и тут пришлось помучиться, потому что руки у нас были все в клею и мочалка больше прилипала к пальцам, чем к лошадиной морде. Когда борода была наконец готова, Дудкин заявил, что лошадь надо перекрасить из светло-коричневого в другой какой-нибудь цвет, хотя бы в белый. Зубной пасты оказалось мало, и Зина предложила покрасить мукой. Я достал муки, и мы разболтали ее в тазике, так что получилось нечто вроде теста для блинов. Чем дольше мы работали, тем больше у меня скребли кошки на сердце, когда я смотрел на паркетный пол, заляпанный клеем, жидким тестом и облепленный кусочками мочалки. Пробило два часа. Королева заторопилась: - Васька, пойдем, обедать пора. Антон, кончай скорей. В пять часов спектакль, а мы и не репетировали сегодня из-за твоего козла. Только теперь я вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего вечера. В животе у меня бурчало, в голове неприятно шумело. Держа в левой руке тазик с тестом, а в правой - старую кисточку для бритья, Дудкин мазнул по коню еще разок, отошел шага на два и склонил голову набок. Потом он бросил кисточку в таз, а таз поставил на стол и вздохнул: - Зря только коня испортили. Аглая передернула плечами: - У, какой-то!.. Тебе все плохо! Фанерный ему плох, этот тоже плох... - А по-твоему, хорош, да, хорош?
– закричал Дудкин.
– Ты посмотри на него: у тебя мурашки по спине не бегают? Ведь он на черта похож, с которого содрали шкуру, а ты - хорош! Я не представлял себе, как выглядит черт без шкуры, но то существо, которое у нас получилось, и правда имело вид жутковатый. Непросохшее тесто блестело скользким блеском, один картонный рог надломился и свесился набок, куцый хвост, испачканный клеем, превратился в какую-то сосульку, а рыжая борода, наоборот, была слишком пышна и топорщилась во все стороны. Как видно, и Аглае стало не по себе, потому что она больше не возражала Антону. На некоторое время в комнате воцарилось унылое молчание. - Аглая!
– закричали вдруг за окном сразу несколько голосов.
– Эй, Аглая! Дудкин! - Мы здесь!
– отозвалась Аглая, подбежав к окну. - "Здесь! Здесь"! Мы вас два часа ищем. Ушли куда-то и не предупредили. Хотите спектакль сорвать? - Идите сюда. Мы здесь репетируем, в двадцать второй.
– Аглая отошла от окна.
– Леша, поди открой, это еще артисты идут... Антошка, мы Сене Ласточкину козла покажем. Он староста кружка: пусть как хочет, так и решает. Я открыл входную дверь, и в квартиру ввалились еще человек шесть ребят. Среди них выделялся плечистый мальчишка с самоуверенной физиономией. - Сеня, гляди!
– сказала ему Аглая.
– Мы вот какого козла вместо фанерного сделали, а Дудкину и этот не нравится. Мальчишка посмотрел на наше страшилище маленькими, узкими глазками. - Халтура!
– проворчал он и добавил: - Я вам получше козла достану. Живого. Настоящего. - Вот! Настоящего!
– обрадовались артисты.
– Конечно, хорошо бы настоящего, только где ты его возьмешь? - У моего дяди есть козел. В сарайчике живет. Только бодливый, черт! - Это ничего, что бодливый, - сказал Дудкин.
– Лишь бы дядя позволил взять. - А мы его и спрашивать не будем. Потихоньку возьмем, а потом обратно... Вот где бы его спрятать до спектакля? А то дядя скоро вернется, тогда ничего не получится. Все помолчали, обдумывая этот вопрос. - В закоулке каком-нибудь привязать, и все. - В закоулке украсть могут. - Сторожить по очереди будем. Сеня качнул головой: - Не годится. Дядя увидит, что козла нет, и пойдет его искать по дворам да закоулкам.
– Он помолчал.
– У Юрки спрячем. Юра, у тебя отец с матерью по воскресеньям работают и квартира отдельная. В квартирах козлов не ищут. Мальчик, которого звали Юрой, попятился от него: - Ты что, с ума сошел? Ты знаешь, что мне за это будет! На Юру напали со всех сторон: - Не хочешь помочь товарищам, да? - Вот Сеня наверняка знает, что от дяди попадет, а и то не боится для общего дела. - Ругайтесь себе сколько хотите, - ответил Юра.
– Я лучше из кружка совсем уйду, а козла в квартиру пускать не буду. У меня голова на плечах еще есть. - А я знаю, где козла спрятать!
– воскликнула Аглая.
– Леша, мы к тебе его приведем. Хорошо? Тут уж я оторопел. Я почувствовал, что козел в квартире, да еще почти что краденый, - это уж слишком. - Я... ко мне козла... У меня пересохло в горле, я поперхнулся. Аглая этим воспользовалась. Быстро поглядывая на меня, она заговорила с воодушевлением: - К Леше поставим. Леша не такой нюня, как Юрка. Правда, Леша? Он мальчишка самостоятельный, не какой-нибудь маменькин сынок - да, Леша? Мы к нему поставим козла в прихожую и все пойдем обедать. Он часочка два всего постоит, а перед спектаклем заберем. И никто даже ничего и не узнает. Леша, верно я говорю? Ты не забоишься, как Юрка, да, Лета? - Я... мне... Я снова запнулся. Все ждали моего ответа, ждала и Аглая. Она раскраснелась, маленькие черные глаза ее блестели, цветные зеркальные шарики покачивались под розовыми ушами. И я не смог отказаться. Я посмотрел на Юру, которому Аглая ставила меня в пример, и слегка расправил плечи: - Я... Пожалуйста, конечно... Мне, конечно, ничего не стоит... Только... только он, наверное, будет кричать, а соседи... - У! Кричать? Зачем ему кричать? А соседям ты не открывай. Это твоя квартира, ты хозяин, и пусть они не суются.
– И, как видно испугавшись, что я пойду на попятный, Аглая снова принялась меня хвалить: - Ну, что я говорила? Говорила, что Леша по забоится, - он и не забоялся. Он не то что Юрка, он знаете какой отчаянный! - Ладно! Пошли тогда, - сказал Сеня и кивнул мне: - Ты жди, значит. Мы скоро... Артисты повалили к выходу. В передней королева сказала, что ей с Васькой давно пора обедать. - После пообедаешь, - отрезал староста.
– Нам рабочая сила нужна. Он знаешь какой здоровый? Вот такущую собаку насмерть забодал. Услышав эту фразу, я совсем расстроился, но было уже поздно: артисты ушли. Я принялся слоняться по квартире. Я понимал, что следует привести в порядок комнату, попытаться хотя бы соскрести тесто с коня, а в первую очередь чего-нибудь перекусить, но от тревоги у меня ни к чему не лежали руки. То и дело я забирался на подоконник. Наш дом был первым многоэтажным зданием, построенным в этом районе. Его со всех сторон обступили деревянные дома и домишки, в свою очередь окруженные многочисленными сарайчиками и клетушками. В одной из таких клетушек, па-верное, и жил этот проклятый козел. Прошло двадцать минут, потом полчаса. Артисты не возвращались. Я стал подумывать, что, пожалуй, не так уж легко протащить чужого козла в летний воскресный день по проходным дворам. Может, на мое счастье, артистов еще и застукают на месте преступления. Когда часы пробили три, у меня совсем отлегло от сердца, и я направился на кухню разогревать себе обед. - Леша! Леша! Открывай!
– донесся в этот момент всполошенный Аглаин голос. Остановившись на полдороге, я подбежал к окну, но во дворе уже никого не было. В отвратительном настроении побрел я в переднюю и открыл дверь. Артистов я не увидел. Я только услышал, что под моей площадкой идет приглушенная, по, как видно, отчаянная борьба. Там сопели, пыхтели, кряхтели и шаркали ногами. Временами кто-то яростно фыркал. Иногда что-то шмякалось не то об стену, не то о ступеньки. - Рога! Рога держите! Рога не отпускайте!
– хрипло шептали внизу. - Ыть!.. Еще немного! Ыть! Еще разок!.. - Ой! У-юй! - Тише! Услышат! - Подымай ему ногу! Подымай ему ногу! Подымай ногу... Уп!.. Есть! - Чего - есть? - По губе копытом! - Ыть! Еще разок! Ыть!.. Мне за штаны влетит. Ыть!.. Не починишь теперь. Но вот на лестнице, ведущей к площадке, показалась куча рук, ног, стриженых затылков и растрепанных кос. Она шевелилась, судорожно дергалась и постепенно приближалась ко мне. Полумертвый от страха, я отступил и переднюю, однако двери не закрыл. Вот куча артистов показалась на площадке. С минуту они трепыхались перед дверью, потом что-то случилось, и в переднюю разом влетели Дудкин, с окровавленной губой, еще два артиста и козел. Он был черный с белыми пятнами. Одного глаза на белой половине морды у него не было, а глаз на черной половине был открыт и смотрел безумным взглядом, каким смотрит с картины Иван Грозный, убивший своего сына. На нравом роге его, как чек в магазине, был наколот квадратный кусочек синей материи. - Двери!
– закричал мне Дудкин, устремляясь к выходу.
– Закрывай все двери! А то пропадешь! Козел повернулся, красиво встал на дыбы, Дудкин ойкнул и захлопнул за собой дверь. В следующий момент рога так треснули по ней, что сверху побелка посыпалась. Я оцепенел. Секунд пять я не двигал ни рукой, ни ногой. Как сквозь вату, я услышал, что в дверь слабо застучали кулаком. - Мальчик! Мальчик!
– запищал топкий девчачий голосок.
– У него на роге мой карман от передника остался. Мальчик, а мальчик, у него на роге мой карман... Мне, конечно, было не до кармана. Козел снова повернулся, опустил рога и мелкими шажками потопал ко мне. Я шмыгнул в комнату и запер дверь на крючок. - Черта с два я на такого сяду!
– донесся со двора голос Дудкина.
– Я уж лучше на фанерном. Что мне, жизнь не дорога? Я не расслышал, что ему ответили. Шумка, которая до сих пор лишь нервно тявкала в соседней комнате, вдруг закатилась отчаянным лаем. Я сунулся было туда и отскочил назад. Козел был уже в комнате родителей. Он проник туда через другую дверь, которую я не догадался закрыть. Он медленно вертелся, подставляя Шумке рога, а та, захлебываясь от ярости, прижимаясь грудью к полу, в свою очередь, вертелась вокруг козла и норовила схватить его за пятку. Крючка на двери в эту комнату не было. Я забаррикадировал ее тяжелым плюшевым креслом. И началась катавасия! Лай, топот, фырканье постепенно удалились в кухню, причем там загремело что-то железное, потом шум битвы снова переместился в соседнюю комнату. Я был отрезан от всей квартиры. Я не мог взять из кухни продукты. Мне была недоступна даже уборная, куда я стремился всей душой. Ломая себе пальцы в тоске, я слонялся по комнате и думал о том, как же я открою артистам, когда они придут за козлом, и придут ли они вообще до спектакля, если Дудкин отказался на нем ездить. Шумка была из тех собачонок, которых называют "заводными". Обычно стоило кому-нибудь пройти по лестнице мимо нашей квартиры, как она впадала в истерику минут на пять. Козел появился у нас примерно в четверть четвертого. Ровно в четыре в квартире продолжался все тот же тарарам, и Шумка даже не охрипла. Со двора уже давно доносились голоса: - Безобразие какое! - Это в двадцать второй! И Шумка, как говорится, допрыгалась. Лай ее вдруг прервался, она громко икнула, а в следующий момент заверещала таким дурным, таким страшным голосом, что я подумал: "Все! Шумке конец". - Эй! Двадцать вторая! Что вы там, с ума посходили?
– закричали во дворе. - Прекратите это хулиганство, слышите? Сам не зная зачем, я подошел к окну. По ту сторону двора стоял двухэтажный бревенчатый дом. Из многих окон его выглядывали жильцы. Несколько мужчин и женщин стояли на крыльце и возле него, подняв головы к окнам нашей квартиры. Стоило мне показаться, как они накинулись на меня: - Эй, малый! Это ты там безобразничаешь? - У тебя совесть есть так собаку мучить? - Мать с отцом уехали, он и распоясался! В голове у меня звенело от Шумкиного визга, сердце измученно колотилось, но все же я еще разок попробовал показать свою самостоятельность. Печально глядя в окно, голосом слабым, как у тяжелобольного, я пролепетал: - Вас... вас не касается. Я... я сам... я сам знаю, что делаю. Это наша квартира. И... и вас не касается. Я отошел от окна. Шумка вдруг перестала верещать и затявкала где-то на кухне, визгливо, обиженно. "Хам! Грубиян!
– как бы говорила она, лежа, очевидно, под газовой плитой.
– С тобой и дела-то иметь нельзя". Потявкав немного, она успокоилась. В квартире наступила тишина. Я забрался с ногами на кровать, прижался спиной к стене и тоже затих. На противоположной стене висело зеркало, в котором маячило мое отражение. Никогда еще я не казался себе таким бледным, таким тощим. Я смотрел в зеркало и грустно думал о том, что у меня, наверное, будет рак. Я слышал, как взрослые говорили, что рак развивается на нервной почве и первым признаком его бывает исхудание. Пробило половину пятого, но я уже не ждал артистов. Я понимал, что они не смогут взять у меня козла, когда во дворе столько народа. В соседней комнате что-то полилось, потом из-под двери ко мне потекла лужа. Меня это уже не взволновало. Мне уже было все равно. Потом то ли козел проголодался, то ли ему захотелось домой, но только он начал блеять. Он блеял настойчиво, требовательно, хриплым басом.