Распутье
Шрифт:
101
что подымайся... Ну, что у нас сегодня в десять часов, вы знаете. Сейчас ещё перетрём все детали.. Да, кстати. Когда это дело разрулим, Шныря и ещё пару таких же отправлю за мою мамульку ответить. Говорил ей: я тебя с этой печенью хоть в Израиль, хоть в Америку отправлю, так нет, съездила куда-то под Хороль к "народной целительнице". Там такая... "целительница"... Бухает, поциентов мочит, опускает хуже, чем на зоне... Короче, реальная бесовщина. Ещё и хвалебные отзывы о себе заставляет писать.... Вот думаю: наехать или перевезти к нам во Влад, чтоб на нас работала... нет, перевезти не получится: мамулька здорово на неё обиделась...
– Илья Петрович, да мы хоть завтра в Хороль смотаемся,
– Потом решу. Есть что-то родственное у нас с этой неистовой бабой. Тоже на чужлй глупости живёт...
– Илья Петрович, - осторожно заговорил Миша, - не лучше ли нам с этой новой бригадой договориться о сферах влияния? Уступим один район по валютным делам, а они нам, когда надо, силовую поддержку. У нас ведь много перспектив. Вот и ваша идея тоже...
– Не то базаришь, Миха. Они у нас кровью захлебнутся. Своё кровное мы не уступим. Позор нам, если подвинемся...
13
Костя подошёл к клубу. Сегодня он долго сомневался: идти или не идти. Накануне Галина сказала, что она-то придёт на танцы, а вот он - как хочет. Так она ещё не отвечала на вопрос о встрече. Однако мысль о том, что Галина там, что она танцует и веселится рядом с другими людьми, выгнала Костю из гостиницы.
Под козырьком входа топталось человек десять. Рядом стояли мотоциклы и одна машина-иномарка. Три человека, и в их числе одна девчонка, чуть в стороне мастерили что-то таинственное - какую-нибудь маленькую пакость вроде самодельного взрывпакета. Голоса, точнее шёпот вперемежку с возгласами нетерпения указывали на то, что заговорщики пьяны и потому пакость у них не ладится.
Костя приблизился к входу, дважды окликаемый, как Серёга и Кука и в самих дверях стал свидетелем небольшого самодеятельного концерта. Здесь
102
очередной раз добивался счастья от жизни Витёк Шнырь. Скандалил Витёк постоянно и по разным поводам, втягивая в разбирательство не только клубное руководство в лице заведующей и ведущего дискотеки, но и любого отдыхающего, из-за чего в пьяном виде слыл занудой и треплом. Зацепив же кого-нибудь, он часто доводил дело до драки и, будучи бит, с чувством выполненного долга покидал место увеселения. Такой исход был бы ещё ничего, но его, здорового двадцатичетырёхлетнего парня, не каждый мог побить, да он и не задевал опытных драчунов. Если же победа доставалась ему, то Шнырь возвращался в клуб этаким расфуфыренным бойцовским петухом, оправдавшим сделанные на него ставки игроков. Как новенький, Костя тоже прошёл через столкновение с местным задирой. Молодой учитель не захотел прослыть здесь жестоким человеком, поэтому не стал бить Шныря, а только побросал его на землю, пока не отцепился.
Можно было подумать, что из-за шумного скандалиста Вити Шныряева, который постоянно лез на рожон, местная петровская дискотека много бы потеряла. Нет. И другие дрались нередко, а, так как у этих других, в отличие от Вити, были верные друзья, то получались целые битвы толпа на толпу. А ввиду того что друзья часто были общими (да и конфликтующие часто были между собой друзьями), то выходил полный кавардак, и до следующих танцев (соответственно, до следующего кавардака), деревня подробно анализировала событие, выясняя, кто кого, за что и по чему, часто, впрочем, оставляя эти вопросы без разрешения.
Случалось, дрались и девчонки, и даже молодые женщины: деревенская дискотека - всевозрастная. Дрались, не поделив рыцарей, потому что не понравились друг другу, за то, что "мне сказали, что ты сказала, что я сказала..." и просто так, ради весёлого времяпрепровождения и соблюдения обычая. Тогда уж Витины "подвиги" блекли совершенно, сколько бы он не лез из кожи на звание героя дня.
Итак, Шнырь стоял на входе рядом со столом, заменявшим билетную кассу, и монотонно, как удод, твердил:
–
Почему нельзя? Нет, ну почему нельзя? Вы мне ответьте: почему нельзя?..Он произносил слова с чувством искреннего возмущения и так отчётливо, словно вслушивался в каждый звук, и в каждом звуке скрипичной струной звенело искреннее негодование, доходившее до патетики. Иногда заведующая не выдерживала и в сто первый раз отвечала:
103
– Хватит орать. Без билета нельзя... Иди лучше домой, Витя...
Без билета, действительно, никто не входил, и Костя в первую минуту удивился столь нелогичным претензиям, но Шнырь говорил так, что заражал своими эмоциями окружающих, и всякий выходящий покурить или ещё зачем-нибудь бросал: "Да пустите его", и Костя подумал, что заведение не разорилось бы, не взяв денег с человека, мечтающего о коммунизме. Однако завклубом (она же кассир), очевидно, жалела уже потраченные на спор с Шныряевым душевные силы и считала, что если уж пускать даром, то надо было раньше.
– Во, Костян! Ты погляди, чё творят! А?! "Нельзя!" А почему нельзя?! Может, человек отдохнуть хотит?! Может, человек навкалывался на работе, как папа Карло?! А она: "Нельзя!" Не, ты глянь, чё творится в родном селе!..
Костя не был в весёлом настроении инадеялся быстро расплатиться и пройти внутрь, поэтому ответил сочувственным тоном, но непонятной для Витьки шуткой:
– Происки сионистов.
Однако он не сразу нашёл в карманах деньги и задержался, а через секунду уже сильно пожалел о своём политическом юморе.
– Точняк: сатанисты!
– обрадованно завопил Шнырь, обретя поддержку.
– Бога, Бога все забыли! Мне, простому работяге, нельзя, а всем можно! Можно!..
Костя почувствовал, как его лицо за каую-нибудь секунду успело и побледнеть, и покраснеть. Он подхватил Шныря под локоть и повлёк от входа.
– Витёк, давай отойдём. Что толку кричать?.. всё равно не пустят... Только зря кричишь...
– Отойдём, Костян, отойдём, ну их всех к...
– Слушай, давай я тебя домой отведу? Что так стоять?..
– предложить денег на билет Костя постеснялся да и не был уверен, что скандалисту это нужно.
– Ну давай, отведи... Ты знаешь, друган... Ты ведь мне друган?
– Друг, друг. Все люди братья.
104
– Правильно! Братаны! А она...
– Шныряев воскликнул таким искренним тоном, что Костя даже устыдился своей иронии.
– Понимаешь, мне сегодня хреново... Мать положили в больницу, а я чо?.. Хозяйство там, корова...надо...а я... а я набухался... Понял? Набухался я, как свинья... Как свинья, да?
– Нет, до свиньи ещё далеко. Идём, идём...
Косте было не до проблем своего спутника, который еле тащился и довольно короткий путь от клуба до своего дома сильна удлинял остановками и зигзагообразным способом ходьбы. В Костиной душе боролись с одной стороны желание оставить пьяного скандалиста и скорее вернуться в клуб, пока оттуда не ушла Галина, а с другой - обязанность: ведь он сам предложил себя в провожатые. Второе одержало верх, и они всё шли и шли. Один нёс всякую уничижительную несуразицу, другой уговаривал: "Ничего, всё будет нормально... Ты не хуже других, Витёк... Вот сейчас придёшь домой и всё переделаешь... Да, верю: и даже полы помоешь..."
Вдруг тишину в переулке, за которым вторым по счёту был дом Шныряевых, взорвал стрёкот старого ижевского мотора, и в улицу на мотоцикле с коляской, не имевшем даже света, выскочили сразу четыре человека. Увидев знакомое лицо, они разом заорали-засвистели:
– Алё! Витёк! Кому сегодня морду набил?! Погнали клуб на уши ставить!
– Я?!. Да козлы они все!.. Давай, вперёд!
– встрепенулся Шнырь и чуть не бегом рванул за мотоциклом, который всё срывался в скоростях, не переключаясь на третью.