Чтение онлайн

— А-апчхи!

— Нас ын кур! — не удерживаюсь я от злорадства.

И тут утирающий рожу Достоевский замечает, что краситель упал ему на плечо и воротник, и начинает их чистить. Заметно не так уж сильно, но Серж теперь командир и не может позволить себе грязи, которая совсем не взволновала бы его в прежние времена. Стряхнуть родаминовый краситель не получается. Он утраивает усилия. Не получается все равно. Готовится плюнуть и потереть слюной.

— Только не мочи, — предупреждаю, — хуже будет!

— А ну, ты! Ты зачем это дерьмо открыл?! Давай теперь, чисти! — рассвирепевший Достоевский срывает зло на своем неразлучном компаньоне.

— При чем тут я?! — возмущается Колобок.

— Чисти давай, — орет Серж, суя в нос другу свой воротник.

— Да пошел ты!

Сажусь на более или менее

чистый краешек стола и начинаю ржать. Достоевский бросает на меня испепеляющий взгляд, но я не могу остановиться. Смешно вдвойне оттого, что я же сразу предупредил их, что это такое! В конце концов оба умника, продолжая яростно переругиваться, ретируются с места своего позора. Прибежавшим на шум из соседнего помещения Семзенису и Гуменюку открывается картина: бывший замкомвзвод сидит, качаясь, на столе и хохочет во все горло. А от него, выражая обиду каждым своим движением, удаляются наши чудо-богатыри. Сквозь смех рассказываю им, как герои Бендер подорвались на полицейской химловушке. Через пять минут об этом знают все. Федя и Тятя, из осторожности ошивавшиеся поближе к миротворцам и дежурной части, тоже хихикают. А полицаи — в полном недоумении, что между «сепаратистами» произошло. Вот пусть и боятся нас, как психически неуравновешенных.

Как вскоре выяснилось, до конца дня делать нам, в общем, нечего. Дежурка начнет принимать заявления о преступлениях и разворовывании имущества в период боевых действий только завтра. И в ГОПе сидеть, на полицейскую грубость нарываться, не хочется. Бросив возню в грязных кабинетах, к которой совсем не лежит душа, собираемся и вместе выходим на улицу. Первый трудовой день в Бендерах для нас закончен.

Чтобы знать обстановку, в гостиницу возвращаемся другой дорогой, с улицы Дзержинского по улице Кавриаго. Подорванный и оскорбленный молча идут порознь, надувшись друг на друга, как мыши на крупу. Проходим мимо братской могилы — подбитой бээмпэшки. Не подавая команды, прикладываю руку к милицейской пилотке, отдавая павшим честь. Остальные — кто остановившись, а кто на ходу — тоже вскидывают руки к головным уборам.

За бээмпэшкой, на другой стороне Т-образного перекрестка стоит старый, хлипкий частный домик. Вся местность там такая невыразительная, что просто непонятно, как водитель и командир БМП могли ошибиться с направлением на ГОП. Наверное, плохо было видно через смотровые щели и приборы. Часть приборов вполне могла быть неисправна. По отметинам на горелом борту машины видно, как волонтеры и полицаи забавлялись, выясняя, пробьет пуля борт или не пробьет. Но не поддалась им обгоревшая сталь!

Тут же, упираясь краем в угол стены соседнего кирпичного дома, стоит кое-как укрепленный и прикопанный щит из большой изогнутой железяки. На обращенной в сторону приднестровских позиций выпуклой стороне белой краской на латинице коряво наведено: «Бригада Буребиста». [61] Мули рогатые! Зачем они вообще здесь этот щиток прислонили, если много впереди стояла и стоит прочно удерживаемая ими «шестерка»? Место совершенно безопасное. Это сразу видно. Если бы сюда стреляли, то сия гордая и демаскирующая надпись была бы не к месту. Да и сам щит после первой же хорошей очереди улетел бы, щелкнув по рогам тех, кто эту печную заслонку поставил. Сидели здесь какие-то павианы грязножопые и млели от ужасного благоговения, как они за этой стеночкой рискуют своими никчемными жизнями, которые против куриного говна, ну ничего просто не стоят. Жрали дармовую «Тигину» и своими хвостами занюхивали. Как обидно все-таки, что не смогли мы счистить таких «героев» и их бронеклозетные укрепления с городских улиц раз и навсегда!

Настороженно и с уважением пройдя мимо «шестерки», спускаемся по улице мимо парка. Здесь его главный вход. Он, оказывается, называется парк имени Горького. А мы его всегда между собой называли парком Кавриаго! Бедный парк! Нет здесь, наверное, ни одного целого дерева.

На следующий год многие из них засохнут… Отходя от незамысловатой арки главного входа с надписью наверху, замечаю посреди улицы на асфальте след, будто большая кошка лапой пошкрябала.

— Гуменюк! А это не та граната, за которую тебя Али-Паша дрючил?

— Бес его знает. Может, она, — добродушно отзывается тот.

— Ребятки, жарко, — молит Тятя. — Станем, покурим!

Солнце и правда после полудня разгулялось. Лезу за спичками и сигаретами, и тут из неуклюже пришитого мною к подкладке потайного кармана вываливается запасенная на крайний случай эргэдэшка и, подскакивая, катится по проезжей части. С бранью кидаюсь за ней.

— Ого-го-го! Сам такой! — улюлюкает обрадованный Гуменяра.

— Партизаны, галимые партизаны! Вслед за бендерской кончается наша гвардия… — уныло и презрительно заключает вновь подавший голос Серж.

— Эй, хлопцы! Хватит на жаре торчать! Пошли отсюда!

— Да, давайте к Днестру лучше!

И на берегу тоже жара. Лучше идти на базу. Добравшись до своих комнат в гостинице, лениво разваливаемся на кроватях. От нечего делать перелистываю «Наставления по стрелковому делу», которые захватил с собой на всякий случай. Все надеялся, что дадут пистолет, а его надо уметь быстро собирать и разбирать, чтобы устранять перекосы и задержки.

Через какое-то время, возвращаясь, шумят в коридоре слободзейцы. К нам забегает эксперт по танкам, мелкий белобрысый опер.

— Смотрите! — и снова показывает подобранный им стабилизатор от мины.

В глазах у Сержа, который, только что придирчиво изучал противотанковую мину Игорька, вспыхивают юркие, как ядовитые змейки, огоньки.

— Беги с ним на металлобазу, пионер!

— Где твой красный галстук?!

— Вымпел тебе в руки за сбор металлолома!

— И большой кормовой флаг в задницу!

Редкое единодушие. Дураков у нас не любят. А особенно шустрых и восторженных. Опер без тени смущения замечает лежащее «Наставление по стрелковому делу» и тут же просит:

— Твое? Дай почитать!

— Возьми.

Он хватает книжку и исчезает. Даже спасибо не сказал.

— Зачем ты этому козлу книгу дал?

— Чтобы отвязался.

— Все так раздаришь, интеллигент вшивый! — рявкает Достоевский. — Вот найду шашку, тебе подарю. Чтоб научился ею махать. Р-раз-два!

Он недоволен вновь проявленной мною слабостью. По его мнению, не просто отказать, а послать куда подальше надо было. К семи часам отправляемся на ужин. Серж прожорлив, как мусоропровод. Он и Гуменюк прутся к раздаче за добавкой.

— Только хлеб, масло и чай, — сообщает им девушка из раздаточной. — Котлет и картошки нет, хоть сама ложись!

Это она зря. Прямо как в анекдоте, когда после такого ответа посетитель заказывает «два вторых». Но ради дополнительных порций хлеба с маслом и сладкого чая проглоты, хитро поглядывая друг на друга, решают не пошлить и возвращаются за стол с добычей, довольно ухмыляясь. После ужина выходим на улицу, присаживаемся на лавочку под стеной, а кто просто на ступеньки, и курим. Хороший августовский вечер. И, в отличие от многих других проведенных здесь вечеров, абсолютно, разлагающе тихий.

На следующий день начались рабочие будни. Явившись в комендатуру, к своему удовлетворению, видим, что позорные корзина с блевотиной и пустые бутылки удалены. Разбираем завалы, выкидывая мелкую требуху прямо в окно. Туда же отправляется вызвавший вчера бурю эмоций кошелек. Вытаскиваю на середину столы и расставляю уцелевшие стулья. В освободившемся дальнем углу, где оторван плинтус и продавлена доска пола, пыхтя, роются, как барсуки, Достоевский с Игорьком. Я знаю, чего они там роются. Поэтому один из столов придвинут прямо к двери. От нечего делать, из хулиганских побуждений, влезаю на него и на простреленном портрете Маркса внизу приписываю авторучкой: «Кырл Мырл». Тут, как назло, в дверь ломится Камов. Обещаю ему сейчас открыть и, задержавшись, пока пацаны не дают знак, что «закончили», соскакиваю вниз. Серж с видом раскаявшегося двоечника помогает мне водворить на место стол. Камов заходит, сразу же бросает заинтригованный взгляд наверх и, видя вторично испохабленного Маркса, укоризненно качает головой. Нет классику покоя ни от одной из враждующих сторон!