Раб Петров
Шрифт:
– Ну, ну, нашла что? – поторопили приятельницы, что внимали рассказу, затаив дыхание.
Тем временем из задних комнат появился сам мясник и прислушался; на лице его явственно выразилось неудовольствие.
– Нашла! Там их, милые мои, изумрудов-то этих, мно-о-ого! Такого, какой Агне себе на перстень справила, не видать, те помельче – однако, вот не сойти мне с места, если их не пропасть там! Вот я и…
– Что врёшь! – угрюмо прервал мясник словоохотливую супругу. – Какая там пропасть! Ну, может десятка два штук и будет, а ты – пропасть!
– Ну, так, так… Я ж не сочла их, не успела! Присела на корточки подобрать, а тут – матушки мои – как зашипит кто-то громко, что аспид! Из-под
– Вот мелет, сорока болтливая! – слегка смущённо и с досадой проговорил мясник. – Какая там гадюка! Не гадюка то была, а уж! Он не ядовитый. Лекарь, то есть, перевязал да микстуру какую-то выпить заставил – мол, так, на всякий случай.
Правая кисть мясниковой жены была замотана чистой белой тряпицей.
– Да и бес с нею, змеёй! – отмахнулась одна из покупательниц и поспешила вернуться к интересной для всех теме. – А камни-то, камни забрали с собой, или испугались? Это и правда были изумруды?
– Камни-то… Камни, кхе-кхе, – мясник посмотрел на супругу достаточно выразительно и, как заметила Иева, слегка пнул ногой её под столом. – Ну, подобрали парочку, крохотных. Они и камешки-то так – смех один. Вот разве дочке на свадьбу, в серёжки подошли бы.
– Вот-вот, – встряла супруга. – Большие, небось, он – Йонаса-органиста сынок, давно себе присвоил. Он, как думаете, зачем в чащу лесную что ни день таскается? Что там прячет? Небось, и змеи-гадюки его, ведьмино отродье, не трогают? Он им сродни!
Женщины хором ахнули – жадностью загорелись их глаза. Иева стояла, вцепившись в ручку двери, и уже хотела уйти, когда услышала голос родной тёти.
– Да не сын он Йонасу, брату моему, вот как пить дать, не сын! Я ж тогда ещё говорила… Агне-ведьма, как к нам заявилась тогда, она с ним на своём языке болтала – чёрт знает что, не разберёшь! А потом перстень ему подарила, да сказала: мол, как этот камень тебя признал, так и другие признают! Иди, мол, отрок, забирай всё богатство – а коли кто помешает тебе, мы с тобою мор и наведём на них! А семья-де эта тебе не родня, изведёшь их всех, чтоб не мешали, да на богатство наше не зарились! Вон, Катарину-то, младшенькую, он во гроб уже вогнал колдовством своим…
– Да ты что-о! – округлив глаза, прервал её третья кумушка. – Да ведь невестка твоя, Йонаса жена, она кого ж тогда родила?
Тётка с важностью подняла палец.
– А девчонку четвёртую и родила! Только, как родила она, да дитё в колыбель положили, там уж ночь глубокая, чёрная была, я-то помню! Все спать завалились, одна я только не спала, слышу – будто крадётся кто-то. Я в окно гляжу, а там Агне-ведьма с дитём на руках – знать, подменыша своего подложить хочет…
– Брехня! – зевнул хозяин, уставший слушать бабий вздор. – Повитуха-то у Йонаса жены мальчишку приняла. Да и на что Агне стала бы своё дитя людям отдавать? Зачем сразу наследником своим не сделала?
Тётка на мгновение смутилась, затем обиженно поджала губы.
– Ну, хотите верьте, хотите нет – а вот увидите, как я права окажусь. Только изумруды эти – прокляты, самой ведьмой отродью своему оставлены, лучше бы вам их не трогать!
– Не трогать? Тебе, что ль, оставить? – насмешливо перебила её жена мясника. – Нет, коли никому больше смелости не хватило в ведьминой золе рыться, то изумруды эти наши теперь…
– А ну, молчи, пустомеля! – Мясник в сердцах топнул ногой. – Будет уже болтать-то что не надо!
Не в силах больше слушать, Иева выскользнула за дверь, позабыв про наказ матери купить говядины, и побежала
домой.– Ты родителям ни слова об этом! – предупредила сестру Ядвига. – Про тёткину брехню они и так уж прознали, а до тех изумрудов ихних нам дела нет. И без того худо.
– Сестрица, – робко попросила Иева, – Андрюс когда придёт, прикажи ему перстень ведьмовской выкинуть. Пусть возьмёт, да вот так и кинет – чтоб другие увидели да подобрали! А там всё это и забудется, тётка врать перестанет.
– Хорошо бы, коли так, – задумчиво согласилась Ядвига. – А только братец наш никогда от камня добром не откажется. Говорит, связаны они теперь – и ведь правда, он им повелевать может.
Иева горько вздохнула: по своему складу характера она не понимала, как можно противиться наказу старшей сестры, будь у тебя хоть перстень колдовской в руках, хоть иное что.
Мать с отцом старательно делали вид, что их ничего не тревожит… После ужина отец раскрыл было молитвенник – и тут в их двери громко постучали. Матушка вскинулась, потревоженной птицей метнулась к двери – однако, отец окликнул её и покачал головой. Он отстранил жену и вышел на крыльцо. Ядвига вздрогнула от ужаса: на дворе стоял мясников брат, высокий дюжий мужик, подальше – отец мясника, их кузены; всего человек пять, все хмурые, озлобленные.
Мать пошатнулась, прижала ладони к щекам; Ядвига усадила её в кресло и стала рядом с батюшкой, плечом к плечу.
– Йонас! Где сын, где Андрюс, говорить с ним хочу! Приведи его, – брат мясника держался вроде бы спокойно, однако его рука выразительно легла на огромный тесак, заткнутый за пояс.
Сзади послышался сдавленный вскрик Иевы; Ядвига поспешно притворила дверь.
– Сын мой ещё отрок; если что нужно от него, ты сначала мне скажи, – хмуро ответил Йонас, не двигаясь с места.
Мясников брат поманил его к себе, однако Ядвига схватилась за отца мёртвой хваткой. Недоставало ещё, чтобы батюшка оказался один на один с рассерженной мясниковой роднёй.
– Здесь говори, – произнёс отец. – Мы – одна семья, от дочери старшей секретов у меня нет!
– Ну, как знаешь! – угроза в голосе собеседника прозвучала весьма отчётливо.
Оказалось, что найденные в развалинах ведьмовского дома изумруды мясник ещё утром поделил пополам и завязал в два платка: один повесил на шею себе, другой – своей дочери. Жене не доверил: баба она была суетная, болтливая, заполошная. С неё станется к соседкам зайти да начать показывать-рассказывать. Вот мясник и решил, что у него да у дочери, которая характером пошла в отца, камешки целее будут. Только вот ближе к вечеру услышал он из комнаты дочери страшный, надсадный кашель. Рванув на себя дверь, мясник увидел ужасную картину: дочь, ещё утром бывшая здоровой, румяной да загорелой девкой-невестой, стала бледна, как снег, с чёрными кругами под глазами… Щёки её ввалились, губы побелели – сейчас походила она более на Агне-ведьму, чем на самое себя. Увидев отца, она замахала руками, тщась что-то сказать, однако тяжкий приступ удушья снова её одолел; из последних сил дочь мясника попыталась снять с шеи крепкий шнур, что связывал узелок с каменьями…
Дрожа от ужаса, мясник кинулся за лекарем, да не далеко убежал: на пороге он согнулся в три погибели от жестокого приступа кашля, и кровь хлынула ему на рубаху. Брат мясника привёл лекаря; однако тот развёл руками: мол, никак скоротечная чахотка отца с дочерью душит – ничего, мол, тут не поделаешь. А какая чахотка, когда вся семья у них здоровее быков пахотных!
– Помирают они, – сухо сказал брат мясника. – Задыхаются, кровь горлом идёт. А у невестки лекарь антонов огонь на руке определил – там, где змея укусила. Вот так, Йонас.