Путь в никуда
Шрифт:
Поели мы еще засветло, погода стояла теплая, заводь так и манила окунуться в свои глубины.
— Не хочешь купнуться? — спросил я спутницу.
Она опасливо подошла к водной кромке, скептически поболтала ладошкой прибрежные воды.
— Ну, как знаешь.
По-своему расценил я эту пантомиму, стягивая с себя обмундирование. Полностью. Не вижу смысла миндальничать. Что она там не видела?
Вода оказалась даже не шибко холодной, видимо сказывалось отсутствие течения. Заход в воду удобный, глубина сразу нарастает. В самый раз поплавать, что я и сделал, оттолкнувшись от дна и сразу набрав приличный темп. Вот люблю я воду. Моя стихия.
Плеск за спиной и в заводь осторожно ступает красавица-нимфа. Серебристые волосы рассыпались по плечам, заходящее солнце
Всплеск и Алина уже плывет в мою сторону, хитро щуря глаза, как будто совсем не в курсе какое впечатление производит. Кокетка, что тут сказать. И ведь знает, какую позу принять эдак непринужденно, чтобы подчеркнуть достоинства внешности. Как глянуть из-под ресниц, чтобы аж сердце заходилось, а низ живота наливался жаркой тяжестью.
Я обхватил доверчиво прильнувшую ко мне русалку, прижавшись к устам в сладостном поцелуе. Ну, вот просто не мог сдержаться, получив в распоряжение такое сокровище. Благо глубина позволяла стоять на дне, а температура окружающей среды благоволила к водным игрищам. Распаленный подсмотренным зрелищем организм ни в какую не желал успокаиваться. Тем более вот оно все великолепие женских прелестей, в пределах доступности. Чем я и не преминул воспользоваться, запустив бесстыжие пальцы в святая-святых, орудуя там с неизменной эффективностью.
Ласки клитора в воде могут быть весьма приятными, особенно если второй рукой оглаживать манящие полушария, а языком бороть мнимое сопротивление ее ротика. Да и разыгравшаяся шалунья не растерялась, обхватив в глубине вод гордо возвышающееся орудие, ритмично его оглаживая в такт почти неконтролируемым движениям моих бедер.
Блин, я ведь так и кончить могу. А хотя… Может и не стоит сопротивляться натиску?
И я расслабился, полностью отдавшись в нежные женские ручки. Кто же откажется от удовольствия, если его так ненавязчиво предлагают?
Вылезли мы из объятий водной стихии, когда уже начали подмерзать, наласкавшись, нарезвившись, набрызгавшись и наплававшись вволю. Наскоро вытершись и одевшись в спальное, залезли в недра палатки, здраво рассудив, что разжигать заново потухший костер смысла нет.
Заснул я достаточно быстро, только вот сон не принес желанного успокоения. Возможно, виной тому была увиденная днем сцена, но я опять попал в вязкую трясину ночного кошмара.
Только сейчас я будто разом угодил из цивилизованного настоящего в языческое прошлое. Огромный зал с низкими сводами, освещенный множеством чадящих свечей, бросающих кровавые отсветы на грубо обработанный камень стен. На полу начерченная чем-то бурым пентаграмма, внушающая трепет одним своим видом. В помещении тринадцать закутанных в черные кожаные плащи фигур, дюжина которых рассредоточена по знаковым углам на магическом рисунке, а еще одна находится пугающе рядом. Руку протяни и можно коснуться складок маслянисто отливающей, как будто покрытой растопленным жиром, одежды культиста. На головы накинуты глубокие капюшоны. Кажется, что вместо лица там скрывается пожелтевшая от времени кость, объятая маревом тьмы. И только пылающие желтым светом глазницы злобно зыркают из дымной мглы.
Ракурс обзора непривычно высок, как будто сознание лишенное тела парит над головами участников действа. Перевожу взгляд вниз и невольно вздрагиваю: кажется, я знаю, кто станет коронным блюдом на этом празднике смерти.
Зловещим постаментом последи зала стоит грубо вытесанный из антрацитово-черного камня алтарь, покрытый рунической вязью. А на нем, растянутый за руки и за ноги, покоится обнаженный мужчина,
почти мальчишка. Его глаза с ужасом смотрят на происходящее, бледные губы скороговоркой шепчут бесполезные сейчас молитвы. Богам нет дела до мирской суеты. Что есть одна жизнь в рамках целого мира? А вот одна смерть может дать силу способную пробудить к жизни нечто более зловещее, чем может осознать человеческий разум.Жрец взмахивает неестественно иссохшейся рукой, и своды зала заполняют тягучие, проникающие в самую душу слова забытых гимнов. Странно исковерканные фразы не напоминают ни один из языков современного мира, но я каким-то шестым чувством понимаю, что ни к чему хорошему выводимые скрипучими, осиплыми голосами песнопения воззвать не могут.
Громкость и ритм нарастают постепенно, и с каждой октавой сужается кольцо фигур вокруг обреченной жертвы, распростертой на алтаре. Отзвук собственного пульса в ушах, как бой барабана: все быстрее и быстрее. Язычки пламени свечей с шипением взметаются вверх с каждым словом, добавляя свой вклад в симфонию звуков. Пугающий ритм гипнотизирует, не дает мыслить разумно, сопротивляться, действовать. Жертва на алтаре даже не пытается вырваться, лишь следя расширенными зрачками за неотвратимо надвигающимися фигурами в балахонах.
На самом высоком звуке жрец вскидывает руку и в когтистых пальцах блестит остро заточенная сталь изогнутого серпом лезвия. Пугающе медленно режущая кромка опускается к коже пленника. Звуки нарастают, слова сливаются в какую-то неразличимую какофонию, а барабаны бухают все яснее, как будто адский оркестр оккупировал пространство у стен, поддерживая своей музыкой таинство жертвоприношения.
Мальчишка кричит, протяжно, жалобно, дергая руками в бесплодной попытке прикрыться, защититься от неотвратимо надвигающейся опасности. Но конечности связаны на славу, и лезвие беспрепятственно касается беззащитного живота жертвы. Крик взвивается болевыми нотами.
Я дергаюсь вперед, не в силах выносить чужие страдания, в безнадежной попытке помочь обреченному человеку. И понимаю, что не в силах и шелохнуться. Даже прикрыть веки, чтобы не видеть творящегося ужаса, не могу.
Лезвие прочерчивает глубокую линию, сразу наливающуюся кровью, стекающей по бокам. Еще одна линия перпендикулярно первой, оканчивающаяся причудливым вензелем. Пленник кричит безостановочно, срывая горло, но его мольбы теряются в словах потустороннего в своей силе гимна. Жестокая пытка продолжается. Жрец вырезает на живом полотне руны заклинания, вливая в них силу яркими всполохами огня, от которого несчастный просто заходится в мучительных криках. Кровь течет по желобкам, стекая в подставленную чашу из желтого металла с такими же руками, что и на алтаре.
Мне жутко, желания наблюдать за чужими мучениями нет никакого. Но я сейчас не хозяин собственному сознанию и не могу повлиять на действие ритуала. Даже проснуться не могу. И от этого становится еще страшнее.
Еще живое тело планомерно покрывается символами призыва потусторонней сущности, неся боль и страдания приносимому в жертву человеку. Он уже не может даже кричать, только хрипит сорванным горлом, отзываясь на каждое жгучее прикосновение ритуального кинжала.
Но вот жрец остановился, занеся клинок, а окружающие звуки достигли своего апогея. Секундная задержка, как передышка перед неизбежным, и вместе с яростным боем барабанов и последними звуками гимна кинжал несется к сердцу жертвы. Вокруг сгущается осязаемая тьма, как монстр вот-вот готовый выскочить в мир, неся ему погибель.
Неожиданный порыв ветра срывает капюшоны с голов сектантов, обнажая лысые черепа покрытые кожей цвета индиго и вертикальные зрачки в желтых провалах глазниц. Кажется, я безмолвно кричу, не в силах осознать ужаса происходящего, поскольку жуткие создания только отдаленно напоминают людей. Гротескно изломанные контуры лиц застыли в предвкушении жестокой расправы над беззащитной жертвой, охваченной щупальцами плотоядно подрагивающей тьмы.
Но видимо в какой-то момент контроль над моим сознанием ослабевает, и крик, безумный от переполняющих эмоций, полный всепоглощающей безнадежности перед грядущим, прорезается вовне.