Прости… Забудь
Шрифт:
–Доченька, я ухожу, теперь буду жить отдельно, но я очень тебя люблю и всегда буду рядом.
–Папа, я тоже очень тебя люблю.
После того дня отца я больше не видела. Тогда, в мои 8, я, конечно, не полностью осознавала происходящее, не чувствовала разрывающей душу боли. Намеренно повторяла себе: «Папа ушел, он больше не будет жить с нами…» и почти ничего не чувствовала. Только голова кружится, все как в тумане. Периодически мне начинало казаться, что сейчас все изменится, вернется в «точку восстановления». Ничего страшного, все нормально, все спокойно. Ну да, папа ушел, переживем. На фоне этого появилась тоска и невыносимая тревога, предчувствие чего-то ужасного. Того, что ждет впереди.
Начались, мягко скажем, не самые лучшие времена. Папа больше не появлялся, где он живет, его номер телефона мы не знали. У него не было стационарного «офиса», да мама бы никогда и не пошла его искать, о чем-то с ним говорить, о деньгах, например… Я вообще завидую ее выдержке, не каждая женщина смогла бы вести себя с таким достоинством, не позволить вырывающейся наружу боли подавить волю и начать
–Мама, а папа он….
–Лера, я не буду говорить о твоем папе. Никогда… Может быть, это не очень тебе понравится, но ты и меня пойми, не получится… Если ты хотела узнать, что с ним сейчас, я не знаю. Так же как ты, я видела его в последний раз в тот самый день.
После этого разговор об отце не заходил. Я, может и не понимала до конца почему нужно вести себя именно так, но лишних вопросов не задавала. Ведь все же хорошо. В нашем доме всегда спокойно и тихо, но уныние и одиночество буквально висели в воздухе. Часто мама, возвращаясь с работы, просто сидела, смотря в одну точку. Однако, рано или поздно, домашние дела требовали включения, она поднималась и продолжала решать проблемы, все возвращалось на круги своя. Я ни разу не видела, чтобы она плакала.
Теперь основной нашей задачей было выжить в эти странные 90-е, которые так неожиданно ударили основной массе населения по мозгам. Я должна была хорошо учиться и хоть как-то помогать по дому. А у мамы была четкая цель: заработать на еду, одежду, отдых, и все прочее. Сначала мама работала менеджером по оптовым продажам в какой-то небольшой фирме, которая в то время торговала телефонами с определителем номера, появившись, такие аппараты были очень востребованы. Платили долларов 400, хватало с трудом. В мои 12, в 1998-м мама нашла другую работу, тоже что-то про торговлю, но теперь уже оптовыми партиями техники, процент с заказов был соответствующий. Работать приходилось много, я почти всегда была одна. Но именно с 1998-го мы зажили совсем другой жизнью. Год кризиса, очередного обвала рубля наша небольшая семья не заметила. Больше не нужно было считать деньги на продукты, я могла есть свои любимые сладости в любом адекватном количестве. Одежды у меня могло быть столько, сколько я хотела. Не брендовая, но та, что продавалась в приличных магазинах Питера, стала вполне доступна. Мы были избавлены от необходимости одеваться на рынке, мучившей почти всех дорогих россиян. Мама купила себе автомобиль, стала выезжать за границу. Основные материальные вопросы были решены. А я, которая видя столь положительный пример перед собой должна была стремиться к подобному, к независимости и возможности достойно зарабатывать, стала совсем иначе себя вести, все изменилось отнюдь не в лучшую сторону.
Уход папы наложился на итак уже искаженную картину мира, я сама не осознавая того, скатывалась на самое дно. Не могу сказать, что мне очень его не хватало, что сильно скучала, но остро чувствовала свою неполноценность из-за того, что у всех папы есть, у меня-нет. К этому прибавлялась беззащитность. Чтобы выжить, необходим был человек, который сможет оградить от неприятностей, объяснить, что несмотря на происходящее этот мир не так уж страшен, если уметь с ним обращаться. Тот, кто всегда защитит, спрячет, укроет, или, отомстит за тебя, в конце концов. Тогда, с моими природными данными был бы шанс. Но жизнь и сам папа распорядились так, что рассчитывать на подобное я не могла. Папа мог стать опорой, но не захотел. Я должна была решать свои проблемы сама. Не слишком ли тяжелая ноша для ребенка?
С каждым годом взросления становилось все хуже. Неосознанная боль разрывала сердце, я сохла, не понимая от чего, увлекалась болезненным самокопанием возникали совсем черные мысли: «А ведь папа совсем не любил меня, если бросил. Одному из самых близких людей все равно, что со мной будет. Насколько же я никудышная, если человек, призванный любить и ограждать, так поступил. Ну да. Папа не любил, люди не любят, значит я это чувство вообще не способна вызвать. Меня никто никогда не сможет полюбить».
Я сильно удивлялась, когда кто-то неожиданно относился ко мне по-человечески, мне хотелось закричать: «Не надо, я плохая, я этого недостойна». Понимала, что заслуживаю только отрицательного отношения, ждала, когда очередной урод причинит мне боль, чувствовала какое-то странное удовольствие от такого обращения. Все нормально, все идет по плану. Привыкла к подобному, чувствовала себя в своей тарелке, последней, худшей и радовалась, когда мне об этом напоминали. Такие же ощущения, наверное, испытывают люди практикующие selfharm. До этого я, на свое счастье, не доходила. Любое негативное проявление (косой взгляд, хамство, неудача) воспринималось как трагедия, на разрыв. Я еще раз убеждалась, что лишний раз лучше не выходить из дома, так безопаснее. Да и вообще, нужно быть как можно более незаметной, это единственный шанс уцелеть.
К моим 14 случилось множество событий, которые, вот честно, я бы предпочла, чтобы обошли стороной. Мир больно ранил, отверг. В результате травли я стерла собственную личность. Постоянное осуждение и неприятие. Лень, отсутствие интереса к жизни. Сильный бы победил, слабая сломалась. Я точно знала, что чтобы я ни делала ничего не получится, не нужно и пытаться. Я раз за разом буду сталкиваться с неодобрением,
или, хуже того, с издевками и унижениями. Я поверила, что я-никто, человек, у которого ничего никогда не будет. А хотелось… жизненные стремления никто не отменял. При этом четко знала, что хоть что-то делать слишком опасно. У меня, ущербной, ничего не получится. Прошлые травмы явно показали—мне нет места в этом мире. От невозможности быть собой, жить, как хочется, делать, то, к чему душа лежит, мне становилось тошно. Могла ли я хоть чего-то добиться в этой жизни, будучи таким человеком? В жизни, где для успеха коммуникабельность и выстраивание правильных отношений с правильными людьми зачастую, важнее мозгов. На что было рассчитывать мне, человеку с нулевыми задатками? А еще самооценка. Существуют люди, которые начинают дело с уверенностью в том, что смогут. Я не знаю, какая жизнь должна быть, чтобы так воспринимать себя? Для меня уверенность в себе это что-то из области фантастики, я боюсь начинать решать даже самую мелкую задачу, потому что точно знаю, не получится. Я не пыталась что-то делать, к чему-то стремиться, добиваться, уже тогда я позволила им себя сломать, определить мое будущее.Я точно знала, что никто не захочет со мной общаться, дружить, если кто-то и пытался завязать разговор, воспринимала это как шутку, причем достаточно злую. Не верила, что кто-то кому-то искренне интересна, я же плохая, страшная, недостойная. Казалось, люди хотят поиздеваться. Влезть в душу, узнать, что со мной происходит, посмеяться. Я тут же уходила в себя от страха. Чего боялась? Того, что позволю истинным чертам проявиться, опять вызову непонимание. Того, что ранят. Поэтому я старалась оттолкнуть человека, знала, что он все равно разочаруется и в очередной раз причинит боль. Не факт, что переживу, значит нужно не допустить, предотвратить. Понятное дело, что даже изначально дружелюбно настроенный обалдеет от такой странной реакции и предпочтет дальше не общаться. Я долгое время сталкивалась только с агрессией, ее и ожидала… Травмированное сознание. Я не жила в мире людей, была отгорожена от них, сидела в стеклянном кубе, из которого не вырваться, вся порежешься в процессе, потеряешь слишком много крови.
Начала проявляться аутоагрессия. Иногда я плакала и истерила, иногда срывалась на маму, за что было очень стыдно впоследствии. Было очень жалко и себя и ее, становилось еще хуже. После истерик случалось что-то нехорошее, и я считала это наказанием за отвратительное поведение…
При этом нужно признать, что травля, с которой я столкнулась, не яркая, с плевками в лицо и опусканием головы в унитаз, без рукоприкладства, тихая, вялотекущая, но при этом разрушившая мою личность. Поначалу со мной более или менее, общались девочки, хотя мне в это виделся какой-то подвох. Мне казалось, они все равно не любят и обсуждают в негативном свете. Я была одиноким ребенком-сиротой среди людей, которому некомфортно и плохо от происходящего, но не совсем уж изгоем, которого все шпыняли и за одну парту не садились. Я просто чувствовала, что непопулярна, и по-настоящему меня никто не любит. Не относятся так как к тем, кто нравится. Не воспринимал меня так, как я бы этого хотела. Разница колоссальная. Я с самого детства видела только лишь негативное отношение противоположного пола, ведь травили именно одноклассники-мальчики. Для них я не являлась девочкой, скорее серым бесполым пятном. Я очень сильно боялась и не осмеливалась отвечать резко. Казалось, будет еще хуже. Кроме того, обо мне же другие, которые не участвуют в травле, плохо подумают. Откуда это? Откуда страх сделать хоть что-то для себя? Стыдно показывать не лучшие черты. Зато не стыдно стоять и слушать оскорбления. В какой момент я сломалась и стала жертвой? В какой момент это общество внушило мне мысль о том, что я должна молчать? Почему я была уверенна, что нужно терпеть и переживать, вместо того, чтобы ответить? Молчание, ожидаемо, не прибавило мне уважения других детей, наоборот, они тоже включались в травлю. Почему нет? Я же не отвечу.
В то время не шла речь ни о каких симпатиях. К кому ее испытывать, к тем, кто травит? Детские влюбленности, ранние романы, первый поцелуй и секс в 16–это у других. Да и не нравился мне никто. Одноклассники—плохие, глупые, злые. Либо нарочитые «альфачи», либо закомплексованные ботаники. А кроме них других мальчиков в окружении не было. У меня отсутствовала компания, кроме одноклассников других детей не присутствовало.
Некоторое время у меня даже была формальная «лучшая» подруга. Правда эта дружба так и не дала мне ощущение вовлеченности в вокруг происходящие процессы. Наше общение сошло на «нет» в 13 лет, когда девочка начала наносить на лицо толстый слой тонального крема «Балет» и синие тени. Она сама, ее мама и сестра считали, что это красиво. А еще они говорили «ложут» и «плотют» и всей семьей цитировали фильм «Свадьба в Малиновке». Конечно, в пубертатном периоде ей со мной, ставшей еще более грустной и задумчивой, стало неинтересно. У нее началась личная жизнь… Общение с мальчиком на 3 года старше, который не нравился, но «должен же у меня парень быть, а то некрасиво». Сложно представить двух более разных девочек. Мы с первого класса сидели за одной партой, вот и весь секрет дружбы. В тяжелом подростковом возрасте, когда еще ярче начали проявляться черты характера, стало ясно, что у нас нет ничего общего. Дружба закончилась, и это стало для меня огромным ударом. Она не звонила, не звала гулять, постоянно была чем-то недовольна. Мы продолжали сидеть за одной партой, но я была интересна только для того, чтобы переписывать решенные задачи по математике. Не хотелось быть человеком, которого используют, и обращаются к нему только когда что-то нужно. Я не смогла найти в себе силы общаться после того, как нашла в учебнике клочок тетрадного листка, на котором была ее переписка с нашей одноклассницей: