Проще убить, чем…
Шрифт:
– Это как это? – удивился Павел.
– Что значит «как это»? – в свою очередь удивился патолог. – Разве ваш папа не был сердечником? У него каждая коронарная артерия – как засоренная труба водопровода.
– В жизни не жаловался на сердце. Да и вообще считался здоровяком на удивление всем.
Патолог пожал плечами и помолчал.
– Наверно, для вас, молодой человек, это слабое утешение, но бог по-своему отметил вашего папу. Он дал ему долгую полноценную жизнь без болезней и необходимости обращаться к врачам, а потом тихо и быстро забрал его к себе.
Хуже всего после смерти актера Григория Залесского пришлось его жене Анастасии. Она была уже давно на пенсии, и никаких интересов в жизни, кроме интересов мужа, а в последние двенадцать лет внука, у нее не было. Дети стали давно взрослыми самостоятельными людьми,
Павел, с болью наблюдавший за тем, как мать безутешно оплакивает отца, надеялся, что любовь к внуку Борьке поможет преодолеть горе, но просчитался. Мальчик уже повзрослел, и с бабушкой ему было неинтересно. Он стал избегать с ней встречаться. Сказалось влияние матери и отчима, ведущих привольную светскую жизнь, в которой мальчики его возраста интересовались уже не бабушками и дедушками, а машинами, яхтами и гольф-клубами. В этой жизни никого не интересовало, какой ты, а только – сколько стоишь.
Взрослый сын крутил, как многие его бывшие сокурсники, «бабки» в компьютерном бизнесе, пил и волочился за юбками. Ему осенью должен был стукнуть полтинник, а он даже ни разу не был женат. И не то, чтобы у него был какой-то горький опыт и какая-то баба его кинула. Ничего подобного. Он девок, несмотря на свою обезьянью морду, всегда охмурял в два счета. Хотя лучше б его самого кто-нибудь охмурил, и он бы женился. Пусть даже временно. Зато, глядишь, и был бы внучок или внучка. И не пришлось бы бабушке страдать и обижаться, что любимый и единственный Борька стал относиться к визитам к ней как к наказанию.
Дочка же вроде и всем хороша. И красавица, и умница, и муж богатый. Хоть и не первый. Правда, и она у него тоже. Зато у обоих жизненный опыт, понимание необходимости семейного содружества, а не состояние перманентного «совражества», как это было с ее первым Игорем. Одно плохо. Чересчур она практичная, и живых эмоций с возрастом в ней становится все меньше. Какая-то нон-стоп бизнес-леди, да и только. И где у нее попрятались любовь, сострадание, искренность, умение радоваться?..
И Настенька неожиданно осталась совсем одна. Они с Гришей, конечно, понимали, что немолоды и рано или поздно умрут, но Настенька почему-то была уверена, что будет первой. Она была гипертоником, и сердчишко у нее иногда покалывало. Она даже шутливо предостерегала мужа от женитьбы на молоденькой после ее смерти. Причем, была не столько против его повторного брака, сколько против большого возрастного несоответствия. Как это ни глупо звучит, она боялась, что он не рассчитает силы. А Гриша всегда был мужчиной хоть куда. И годы не столько его старили, сколько облагораживали. А тут вдруг такое. И единственная пуповина, связывающая ее с жизнью, оборвалась.
Нинка в глубине души ужасно скучала по своему орангутангу, но это не мешало ей в кипрском «Элизиуме» на берегу ласкового моря чувствовать себя королевой инкогнито. И, конечно, ей сразу встретился милый и обходительный грек, эдакий чернявый Аполлон, который, как выяснилось, был даже незаконнорожденным сыном английского консула, бросившего его мать, простую дочь рыбака, когда узнал, что она беременна. Мама от горя даже резала вены. Нинка дурой вовсе не была и не верила ни одному слову из этой лабуды, но было так забавно наблюдать, как ее обхаживают словно наивную глупышку. Единственное, чем она ужасно удивила Кириакоса, так звали ее друга, это то, что заставила его вместе с ней пойти в клинику и обследоваться на СПИД и венерические болезни. Однако грек, хоть и удивился, но счел этот шаг разумным, потому что у него на Нинку были долгосрочные планы. Он собирался на ней, как и раньше на других подобных дамочках, жениться. Киря, как, скрывая насмешку, звала его Нинка, и не подозревал, что дурит не он, а она его, и все ее рассказы про собственность в России вранье, а его самого раскручивают на рестораны и подарки. Правда, горькая пилюля внезапного Нинкиного отъезда, а с ним прости-прощай купленные на свои кровные золотые безделушки, была подслащена тем, что в постели с ней было хорошо. И греку не приходилось насиловать свое естество,
чтобы изображать любовный пыл.А орангутанг встретил Нинку мрачным как туча. Впрочем, она вовсе не была уверена, что это связано с подозрением в ее в измене. Павлу на это было наплевать. Он, конечно, мог вспылить и пересчитать зубы тому, кто начал бы в открытую флиртовать с Нинкой. Досталось бы и ей, если бы она на его глазах стала оказывать кому-нибудь чрезмерные знаки внимания. Но Пашка не считал это проявлением ревности. Для него это было скорее закономерной реакцией на проявление неуважения к нему. Как это можно, говорил он, что кто-то, нарушая общепринятые правила поведения, смеет заигрывать с дамой, с которой пришел он сам, или, наоборот, его дама вдруг показывает, что другой мужчина интереснее ее собственного. А никакие интрижки Нинки на стороне его не волновали. Она в начале знакомства даже обижалась, что он не задавал ей никаких вопросов о ее партнерах-мужчинах, когда она уезжала на съемки, и равнодушно глядел вслед, когда она срывалась куда-то на ночь глядя и пропадала до утра. Однажды его безразличие довело их ссоры, а Павел насмешливо на мотив известного канкана пропел ей:
Была я белошвейкой и шила гладью,
Потом пошла в актрисы и стала бл…ю.
Нинка влепила ему пощечину. Но это только вызвало у Пашки взрыв смеха.
– Нинка! Побойся бога, – смеясь, проговорил он. – Что ты от меня хочешь? Не ревную – плохо. Завожусь из-за тебя где-нибудь в компании и лезу в драку – тоже плохо. Перестань чудить, девочка. Мне с тобой хорошо, и я хочу, чтобы это продолжалось как можно дольше. Но разве это мое дело, если у тебя от какого-то мужика вдруг нестерпимо засвербело между ногами? Какое мне дело до твоей физиологии? Ты только, когда зуд пройдет, возвращайся ко мне.
Так что мрачное настроение Павла имело причину совершенно иного рода. Он почти не обращал внимания на щебетание Нинки, жаждавшей поделиться впечатлениями от поездки. Павел не знал, что делать с матерью. Точнее, с тем, что от нее осталось. Нет, когда он приходил к ней, а Пашка делал это практически каждый день после похорон отца, она была вроде в видимом порядке, накрашена, причесана, что-то хлопотала по кухне, поддерживала разговор, улыбалась, но у сына не проходило ощущение, что он общается с говорящей куклой. Ленка ничего не замечала. По ее мнению, мама мужественно преодолела горе утраты и теперь постепенно возвращалась к нормальной жизни. Да и как могло быть иначе. Ей самой-то было уже шестьдесят восемь, а отец и вообще дожил до семидесяти шести, так чего же тут горевать особо. Время берет свое. Надо просто пользоваться тем, что осталось, а не распускать нюни. Да Ленка и не приезжала на самом деле к матери, а так, отзванивалась.
Пашке на некую странность в поведении матери пожаловалась еще и Зина, женщина, которая последние пять лет приходила к родителям два раза в неделю убирать квартиру.
– С вашей мамой, Павел Григорьевич, – торопливо начала шептать ему она, поймав за рукав пиджака у лифта, – что-то не так. Я ведь ее знаю не первый год. Раньше и посидим, и поболтаем, и чаек вместе попьем. А сейчас сядет как истукан и молчит, уставившись в одну точку. А разговору от нее только «да» или «нет». Вы бы ее врачу, что ли, показали. А то ведь баба себя, похоже, поедом ест. Сама сживает себя со свету за то, что не умерла раньше.
Пашка и на самом деле пригласил к ней психотерапевта, который провел с Настенькой целый час и, лучезарно улыбаясь, поставил диагноз посттравматической депрессии. Но тут же заверил, что это состояние временное и излечимое, нужно только принимать лекарства и ходить на сеансы собеседования с психологом, и в течение пары месяцев все пройдет. А собеседования может проводить и он сам и даже приходить на дом, но стоить это будет, естественно, дороже. У Залесских в деньгах загвоздки не было никакой, Пашка купил таблетки ципролекса, а улыбчивый психотерапевт стал раз в неделю проводить сеансы лечения. Но никакого улучшения в состоянии матери Павел не заметил, а доктор объяснил, что его и не следует ожидать так быстро. И все-таки Паша не находил себе места и решил, что, может, смена обстановки станет поворотным моментом, и, посоветовавшись с доктором, отправил Настеньку в подмосковный санаторий, благо тот и туда согласился приезжать проводить сеансы психотерапии. Санаторий оказался супер-пупер, и ни один квадратный сантиметр его поверхности не пропадал впустую, а служил тому, чтобы улучшить настроение и состояние здоровья отдыхающих. На его крыше был устроен сад цветов и солярий. Вот с этой-то крыши на пятый день своего пребывания Настенька и сиганула головой вниз.