Чтение онлайн

Подталкиваемая толпой, покидающей чрево парома, я прошла через турникеты транспортной компании «Каронте» и увидела свою мать. На ней было летнее платье до колен, ее волосы отросли ниже плеч, а лицо казалось совсем девичьим — по нему никак нельзя было предположить, что маме уже шестьдесят восемь лет. Я отметила, что с возрастом мать сделалась похожа на меня, будто бы дочерью из нас двоих является она, а не я. Мама улыбалась с той непосредственностью, которая когда-то была свойственна мне. Получается, я не потеряла эту непосредственность, а лишь передала ее матери. Та поинтересовалась, как прошло путешествие и почему я не прилетела самолетом. Я ответила что-то невразумительное, не желая говорить, что мне было важно приехать именно тем маршрутом, который я выбрала, — сесть на поезд в Риме, дождаться,

пока в окне не покажется море, прокатиться вдоль него, выйти в Вилла Сан-Джованни, подняться на паром, который следует рейсом через Мессинский пролив, купающийся в лучах сентябрьского солнца, устроиться на палубе среди курящих незнакомцев, любоваться гребнями волн, движимых порывами сирокко, отыскать точку между Сциллой и Харибдой и удерживать на ней взгляд на протяжении всего перехода через пролив. В сущности, этот переход был главной причиной, ради которой я затеяла свою поездку.

Наш дом располагался между виа Кола Пеше и виа Фата Моргана — улицами, названными в честь мифических морских героев. На самом деле это был даже и не дом, а всего лишь уродливая надстройка на здании девятнадцатого века, пластмассовая корона на голове истинной королевы. Дом ветшал, балконы разве что не рушились, стоящая у входа статуя льва с волнистой гривой крошилась, когда-то красивые таблички с именами выцветали, а ставни из замшелого дерева еле держались на петлях. Здесь я родилась и прожила двадцать с лишним лет вплоть до того дня, когда уехала в Рим; мои детство и юность остались сторожить дом в компании ласточек, шорох крыльев которых я слышала даже сейчас, хотя сезон гнездования уже минул. Топчась на лестничной площадке рядом с матерью, пока та искала в сумке ключи, я вспомнила, что на фасаде дома напротив ласточки вили гнезда каждую весну. В детстве я выглядывала из окна и рассматривала их, а выходя из дома по утрам, непременно задирала голову и мечтала увидеть такие же гнезда под своим балконом. Чутье подсказывало, что весна — не время жизни, а время смерти, время гниения земли под красочным ковром цветов. Я хотела участвовать в этом обмане зрения и вдыхать весенние ароматы, я молилась, чтобы какая-нибудь ласточка построила гнездо под нашим балконом, а не под соседским. «Ну почему ласточки не выбирают наш дом?» — возмущалась я, усевшись в машину, чтобы ехать в школу, а мама, сосредоточенно выезжая задним ходом, рассеянно отзывалась: «Так даже лучше. Гнездятся они только там, где грязно».

Просыпаюсь и ощущаю в груди стеснение. Не надо было ложиться спать в этой комнате, да еще в такую рань. Возвращение — всегда ошибка. Мне тяжело дышать, и дело не только в пыли или приморском воздухе, от которого я отвыкла.

Я взрослая женщина, пригвожденная к темноте куклами своего детства. В других семьях хранят максимум одну куклу, в моей же было решено оставить всех. Та, что лежит в корзине вместо новорожденной меня, хлопает ресницами в полумраке.

Дома моих одноклассников были настолько воздушными, что, когда я переступала их порог, мне казалось, они вот-вот оторвутся от земли. Хозяева могли покинуть их в любое время, тогда как мы с матерью еле переставляли ноги по пути из одной комнаты своего дома в другую, прикованные цепями к старью, от которого не избавлялись. Мы хранили все, но не для того, чтобы чтить прошлое, а для того, чтобы умилостивить будущее. То, что служило когда-то, могло пригодиться опять; следовало верить в полезность давнишних приобретений и подарков и всегда быть начеку, чтобы ненароком ничего не выкинуть. Мы не выбрасывали вещи, чтобы не терять надежду, а не чтобы помнить, но они уже давно отыграли свои роли и теперь требовали причитающегося вознаграждения. Я чувствую на себе их укоризненные взгляды.

Непромокаемый полосатый комбинезон (его я носила в трехлетнем возрасте) дожидается детей, которыми я так и не обзавелась. Разная утварь, почерневшее серебро, люстры, завернутые в белую ткань, замерли в преддверии переезда в новую квартиру, которую я так и не купила в Риме. Боксерские перчатки, которые я надевала, когда приходила на потогонные занятия в спортивном зале с полом, застеленным холодящими прорезиненными матами (мне хватило нескольких посещений, чтобы понять — тут

меня могут научить чему угодно, только не самообороне; в лучшем случае перестану комплексовать, что я самая слабая). Книги, пластмассовые игрушки, деревянные гребни, коробки с одеждой… Я хранила и подчинялась желанию хранить, надеялась и подчинялась желанию надеяться.

И вот сегодня я нахожусь в комнате, которую заполонили несбывшиеся планы и мечты.

Легкий ветерок пробивается через ставни, пробегает по засохшим листьям алоэ, умершего на балконе от перегрева. Я закрываю глаза, и на балкон, будто на сцену, начинают выходить воспоминания.

Первое. Однажды я помочилась в горшок одного из стоявших там растений. Проведя вечер на пляже с компанией приятелей, вернулась домой пьяная и, не имея сил дойти до уборной, сделала свои дела прямо на балконе.

Второе. Однажды на рассвете я сквозь сон услышала с улицы стук лошадиных копыт и решила, что мне приснилась проезжающая колесница или повозка. Утром я рассказала сон маме, она машинально кивнула, и на этом разговор закончился. Спустя какое-то время я гуляла по городу поздней ночью и выяснила, что топот мне вовсе не померещился — это мафиози перекрывали улицы и устраивали на них противозаконные скачки-палио, люди собирались здесь и делали ставки на несовершеннолетних жокеев и полудохлых лошадей. Мой безвольный район, зажатый между буржуазными постройками центра Мессины и многоэтажками спальных кварталов, подвергался нападкам со всех сторон. Я сильнее зажмуриваю глаза. Это плохая сказка.

Третье — испуг. Однажды ночью, когда уже решила уйти из дома и втихомолку собирала вещи, я вышла на балкон покурить. Услыхав шаги, опустила взгляд и заметила парнишку в толстовке с капюшоном. Он шел, держа руки в карманах, остановился, поглядел налево и направо, наклонился, сунул что-то под одну из машин и убежал. В те времена наш район наводняли мелкие наркоторговцы, которые без помех прятали предназначенный для клиентов товар на здешних темных улицах с вечно не горевшими фонарями. Я пулей влетела обратно в комнату, наглухо закрыла ставни, опустила жалюзи, задернула занавески, намеренно преувеличивая свой страх: если бы юнец поднял взгляд, если бы увидел меня на балконе, непременно убил бы… Утешая себя, я повторяла, что уеду, уеду, уеду отсюда как можно скорее.

Четвертое. Хотелось бы, чтобы четвертое воспоминание оказалось приятным, но увы. Ночь воскрешает в памяти обжигающие картинки, бессонницу и отчаяние. Может, если буду думать о сексе, это поможет мне отвлечься.

Наконец сон возвращается. В голове звучат материнские наставления: «Не расхаживай по балкону, это небезопасно, он на ладан дышит, его тоже давно надо ремонтировать». «Раз ты решила продать дом, это уже не твои проблемы», — мысленно отвечаю я и забываюсь сном.

Жара и утренний гомон разбудили меня, я провела рукой по постели, желая коснуться Пьетро, не нашла его и только тут вспомнила, что лежу вовсе не на нашей двуспальной кровати, да вдобавок до сих пор не написала мужу. Мы не любили созваниваться, когда находились порознь, каждый из нас старался не вторгаться в жизнь другого. Схватив телефон затекшими со сна пальцами, я принялась набирать сообщение. «Доброе утро, — напечатала я. — У меня все хорошо, надеюсь, у тебя тоже». Отсутствие вопросительного знака в конце предложения намекало мужу, что он не обязан отвечать.

Тем временем город за окном оживал: чей-то мопед с прогоревшим глушителем сбавлял обороты, девушка громко окликала подругу, на балконе дома напротив выбивали коврики. При солнечном свете комната выглядела менее пыльной, очертания предметов сделались четче, мои мысли понемногу упорядочивались. Вспомнив, как маялась бессонницей, я спешно поднялась с постели. Мне не хотелось дальше томиться здесь после столь изматывающей ночи.

Я вышла в коридор босая, прямо в чем спала. Придя на кухню, увидела на плите кофейник, из носика которого торчал листок бумаги в клеточку, а на нем маминым четким почерком было выведено одно-единственное слово: «Включи». Еще по пути в кухню я заглянула в мамину комнату. Та оказалась пустой, но я и так прекрасно знала, что мама ушла, оставив меня наедине с домом.