Чтение онлайн

Многие из рижских знакомых, добропорядочные, солидные граждане, считали, что меня безмерно балуют, дамы не без зависти то же самое относили к моей матери. Отец нас буквально обожал и не отказывал ни в чем. Впрочем, мне ведь не нужно было многого. Карманные деньги я тратила лишь на книги, кино и сладости. Мать обладала завидным вкусом, она и поздней, когда я была уже довольно взрослой барышней, выбирала мне одежду, и, право же, я была всем довольна. Настоящие мои интересы заключались в другом.

Надо признать, в раннем детстве я была упряма и взбалмошна, еще не понимая, что никто не собирается меня чрезмерно подавлять и ограничивать. Случались со мной вспышки необузданного гнева: так, будучи еще очень маленькой, я со злости укусила руку воспитательницы, заставлявшей меня чуть не силой делать то, чего я не хотела. Однажды, разозлившись, я на кухне схватила яйца и швырнула об стену. Мать не стала читать мне мораль, даже не бранила, не наказала, только сказала: "Как безобразно и глупо!" Она свысока с презрительным удивлением посмотрела на меня, как могла

бы смотреть птица, в гнездо которой подбросили кукушонка. Ее прекрасные серозеленые глаза в подобные мгновенья теряли прозрачность и становились жестко серыми, холодными, как кусочки гранита. Она неприязненно пожала плечами, поморщилась, повернулась и ушла. В тот же миг я поняла, как глупо, смешно и некрасиво я поступила, а бы ть глупой и смешной я ни за что не хотела. С меня хватило — больше я так не делала. И для себя учла: нет более сильного оружия, чем сдержанность, спокойствие и прямой, говорящий взгляд. Со временем и сама научилась подчеркнутой вежливостью и настойчивостью, тоже вежливой, добиваться большего, чем иные ровесники воплями или мольбами. В последующие годы, когда возникали конфликты в школе или вне ее, я неизменно слышала от мамы: "Мы так не делаем".

Эти слова заключали в себе многое, — например, что есть людские поступки, которые не обязательно нужно осуждать, как дурные или безнравственные, просто мы так не делаем, ибо таковы наши требования к себе. Мне очень нравилось это мы, я хотела, чтобы оно относилось и ко мне, и на всю жизнь приняла такие правила игры.

Поздней я поняла: воспитание без приказов, прямых запретов и наказаний предотвратило появление различных комплексов и фрустраций, с которыми некоторые мои друзья боролись потом всю жизнь. Но оно также способствовало возникновению некоторых свойств, которые я признаю известными изъянами характера, моими слабостями. Прежде всего, я долго не знала, что такое обязанность, ибо вплоть до восемнадцати лет делала только то, что правилось мне самой или доставляло радость дорогому мне человеку. Правда, меня радовало многое из того, что для других детей являлось нудной обязанностью. В школе я увлеклась математикой, и решение сложных задач доставляло мне такое же удовольствие, как чтение умной книги. Я хотела овладевать знаниями, потому что мне это нравилось. Каким образом набираться знаний и ума, оставлялось целиком на мое усмотрение. Вот почему мне всегда было трудно выполнять неприятные или скучные обязанности, которые жизнь нам подбрасывает в изобилии. Причем и с ними приходится так или иначе справляться.

Уже в детстве обозначилась еще одна черта характера. Ревностно и с удовольствием я исполняю в основном то, что, по-моему, умею или знаю лучше других. Тогда стоит стараться, поскольку я могу дать окружающим нечто другое, чем остальные. Если же рядом находятся люди, которые в этом плане превзошли меня, нет во мне ни особого желания состязаться, ни стимула честолюбия, —я добровольно отступаю в сторону и с радостью принимаю достижения других. Позже, в трудовой жизни, меня иногда этим попрекали. В детстве мне пришлось учиться игре на фортепьяно, что считалось неотъемлемой частью воспитания девочек. Музыку я любила, даже очень, без оперы, концертов жизнь представить не могла, но именно это и сыграло свою роковую роль — мне не нравилось слушать, как я играю. В возрасте десяти или одиннадцати лет я объявила родителям, что больше роялем заниматься не буду. Лучше поставлю пластинку с концертом Горовица. Родители это приняли. Тут не было ничего общего с комплексом неполноценности или застенчивостью, наоборот — при несокрушимом чувстве собственного достоинства у меня к себе всегда были высокие требования, строгие критерии. Пять или шесть лет спустя я бросила и рисование, которым увлекалась какое-то время. Однако занятия музыкой и изобразительным искусством, хотя и недолгие, пошли мне на пользу.

Намного позже, уже в другой жизни, профессионально занимаясь театром и киноведением, я также всегда терзалась тем, что написанное мною редко соответствовало моим же критериям. Рука не поспевает за мыслью, не успевает фиксировать найденное, я сержусь сама на себя и почти никогда не бываю удовлетворена написанным. Этих мук, понятно, хочется избежать, и в итоге голова моя полна ненаписанными сочиненьями. Разумеется, кое-что все-таки сделано. Но произошло это в результате некоторого насилия над собой, преодоления с детства сидящей во мне неприязни ко всему, что выполнено небезупречно. Признаюсь, сказанное относится и к написанию этих строк.

Бумага, ручка, пишущая машинка, не говоря уже о компьютере, не мои союзники. Но уже с детских лет мне нравилось рассказывать. Нравилось общение с живым человеком, без посредства техники. Для меня чрезвычайно важен личный контакт, во время которого я вижу собеседника, его взгляд, его реакцию. То же самое относится и к большой аудитории. Недавно в одном обществе я встретила даму своего возраста, которая меня узнала, хотя я-то с'е не помнила. "Мы жили в одном доме с вашей бабушкой, — говорила она, — и детьми встречались во дворе, когда вы к ней приезжали из Берлина. Гувернантка нс пускала вас играть с другими детьми, но вы от нее сбегали и так интересно рассказывали нам тогда про фильмы, которые видели, и книги, которые читали! И еще у вас были фотографии актеров с их автографами. Настоящими! Нам было завидно, что вы с ними встречались, а рассказы, особенно про виденные вами кинофильмы, прямо-таки завораживали". Гости, оказавшиеся свидетелями этой встречи, искренне веселились, приговаривая, что люди,

видно, с годами не меняются... Как ни странно, микрофон или телекамера для меня не препятствие в общении с собеседником, слушателем, — я вполне могу его себе представить, и вот уже мне есть кому адресовать свои слова.

Итак, семья и среда, в которой мне посчастливилось родиться, достаточно рано укрепили основы свободы и самостоятельности, которые потом уже никакие внешние силы и давление не могли разрушить. Когда в Ригу вошли советские танки и закончилась моя первая жизнь, мне было восемнадцать лег. Оказалось, жесточайшие испытания, предстоявшие всем в недалеком будущем, не застали меня врасплох, я встретила их не безоружной. От своего, не очень многословного, отца я не раз слышала, что у человека можно отнять все, кроме того, что у него в голове и в сердце. Тут, повторял отец, и есть наш единственно подлинный, неделимый капитал. В этом смысле я была богатым человеком, не поддающимся ни страху, ни чуждой воле. Я пришла*к выводу, что свобода зависит не только от государственной системы, тебе не подвластной. Это неотъемлемое личное качество. Свободный человек свободен, потому что он таков но своей сути.

Моя дальнейшая жизнь в столь значительной мере питалась от приобретенного в кругу близких людей, что я в первую очередь чувствую необходимость рассказать о своем роде и охарактеризовать тех, под чьей защитой я росла, как за каменной стеной. Это мой долг перед ушедшими, задача, за которую я боялась взяться на протяжении долгих лет. Один из моих друзей недавних лет, венгерский писатель, ныне уже покойный, Иштван Ерси (1з1уап Еогз1) в предисловии к своей книге о годах, проведенных в коммунистических застенках (он был участником восстания 1956 года в Венгрии) пишет: "Умершие, которых я боялся навестить, дают мне знать, что они начинают терять терпение". (Иге зсЪопеп аке 2еИеп. Ко\\'оН, НатЬиг#. 1991., с. 6). И мне тоже нужно спешить.

Не раз и не два я упрекала себя в том, что так мало расспрашивала своих родителей. Мне, как и всем детям, казалось, что они пребудут вечно, — придет время, успею обо всем спросить и узнать. И им, взрослым, тоже не могло прийти в голову, что очень скоро некого будет расспросить о родовых корнях, о предках. Что вскоре из всей многочисленной родни останусь я одна, уцелею, как после гибели Атлантиды, без единого родного свидетеля своего детства. У меня хорошая память, я изучала и без конца изучаю историю, включая и весьма недалекое прошлое, и нс только в области театра и кино. Я знаю бесчисленное множество биографий, но в начальном периоде моего собственного жизнеописания зияют пустоты, которые уже никому и никогда не заполнить. Не раз, особенно в автобиографиях и хитрых анкетах советского времени, я была не в состоянии ответить на элементарные вопросы, таким образом возбуждая еще и лишние подозрения, поскольку и без того считалась крайне подозрительной личиосгыо.

Предки моего отца Леопольда Левенштейна (изначально в немецком написании Ьоемгепз1ет) пришли в Курляндию из немецких земель в конце правления герцога Якова (Екаба, Иакова) или позже, в XVIII веке, когда трудолюбивых переселенцев из Германии, как немцев, так и евреев, охотно принимали в этих местах. По большей части это были ремесленники и торговцы. Родовое имя —Левснштейн — произошло от маленького, древнего городка Левепштейн (Ь6\уе.п$1ет) на западе немецких земель, поблизости от Швабии и Вюртемберга. Еще по сей день гам сохранился княжеский род с той же фамилией — уоп Ьое\увпзЬе1п. Мне было интересно узнать, что Рйг81 ЬоежетШп по пришествии к власти Гитлера с отвращением повернулся к родине спиной и до конца войны прожил в США, где приобрел известность своей щедрой помощью политическим эмигрантам, в том числе левым, чьи взгляды он совершенно не разделял. Когда-то в Германии и в других местах феодалы, так сказать, делились своей фамилией с отъезжающими, которым требовались документы. Подобным образом она, эта фамилия досталась как немецким, так и еврейским семьям. В Курземе предки отца породнились с Розенталями, одна ветвь которых вскоре приняла крещение и смешалась с латышами. Но Левенштейны и часть Розенталей сохранили веру отцов и где-то в начале или в середине XIX века переехали I! Ригу. Столько я запомнила из рассказов отцовой матери, моей бабушки Ревекки. Буквы ое заменили на с, когда в ходе истории Курляндия была включена в состав Российской империи и документы наряду с немецким надо было заполнять на русском, а позже и на латышском языке.

Предки отца всегда придерживались немецких традиций. Это было семейство мирных горожан, живших скромно, но не испытывавших настоящей нужды. Редко кто из трудолюбивых, однако не слишком удачливых членов этой семьи добивался большего достатка. Отец моего отца, умерший в моем раннем детстве (помню его, как в тумане, сухощавым человеком с бородкой клинышком), служил прокуристом, то есть главным бухгалтером в крупной немецкой фирме. Это была уважаемая, довольно хорошо оплачиваемая должность, но в семье росли шестеро детей, и дать всем подобающее образование оказалось нелегко. Уже с самого начала дед трезво решил, что самый даровитый — третий из детей, мой будущий отец, поэтому его отправили в престижную Рижскую немецкую классическую гимназию, а остальных всего лишь в коммерческие школы, репутация которых была куда скромней. Ощущая ответственность за младших сестер, отец уже в гимназические годы начал подрабатывать частными уроками латыни. После Второй мировой войны мне случалось встречаться с седовласыми господами — его бывшими учениками. Ответственность за благополучие близких оставалась нерушимым принципом моего отца на протяжении всей его жизни.