Пропавшие
Шрифт:
Констебль Смит положил свою мясистую руку на мою и вывел в прихожую, где нам пришлось подождать, пока мимо чередой пройдут полицейские, неся к машинам коробки и сумки с вещественными доказательствами. В рассчитанных на большой вес прозрачных пластиковых мешках виднелись компьютерные накопители на жестких дисках, коробки для компакт- и видеодисков и веб-камера. Один из полицейских нес что-то длинное и тяжелое, завернутое в коричневую бумагу, — клюшка для гольфа? Кочерга? Трудно было сказать. Он на ходу многозначительно посмотрел на Викерса, и старший инспектор молча серьезно кивнул ему. Потом понесли новые пакеты с личными вещами — одежда, игрушки, которые, должно быть, принадлежали Полу, фотографии в рамках, различные документы. Весь дом переворачивали вверх дном; когда
То же самое они, вероятно, планировали проделать и со мной. Я украдкой бросила взгляд на Викерса, отметив глубокие складки лица и решительно сжатые губы. Никакой мягкости. Я не могла его за это осуждать. О происходившем в этом доме было невыносимо думать. Я буквально не могла.
Я стояла там как зомби, едва прислушиваясь к торопливым разговорам полицейских, работавших вокруг меня. Надо отдать им должное: никого, похоже, не обрадовали совершаемые открытия. Скорее всего огорчили, если вообще вызвали какие-то чувства. Тяжело было осознавать, что в этом самом доме серьезно пострадал ребенок, и никто этой девочке не помог.
Что касается меня, я впала в оцепенение. Опустила руки. Похоже, дальнейшие возражения были напрасны. Я не видела смысла в происходящем. Даже отбросив в сторону тот факт, что у меня, по всей видимости, серьезные неприятности с полицией, оставался вопрос, почему мои вещи оказались в этом доме. Хорошо: стало быть, это Дэнни совершил на меня нападение и унес мою сумку. Это объясняло, кто на меня напал, но зачем? А другие вещи, те, которых, как я знала, в моей сумке не могло быть, которые я потеряла в предыдущие недели и месяцы, как они-то здесь очутились?
Блейк вышел на улицу, а когда вернулся, кивнул Викерсу.
— Прессы пока нет. Но я бы не стал задерживаться — они быстро пронюхают, что пропускают.
«Что пропускают». Я ощутила во рту привкус горечи. А пропускают они арест. Настоящего живого подозреваемого, которого увозят для допроса. И я только-только начала осознавать, что почти наверняка находилась сейчас в доме, где умерла Дженни.
Смит повернулся ко мне:
— Идемте. Пора двигаться.
Я вышла из полутемной, сырой прихожей на яркое дневное солнце не оглядываясь, чтобы посмотреть, идут ли следом Блейк и Викерс, и свет на секунду ослепил меня. Через мгновение возник странный шелест, словно ветер зашумел в ветвях деревьев. Громкость этого звука усиливалась, его явно производили люди. В конце дороги стояли многие из наших соседей — матери с маленькими детьми, которых, оберегая, держали за плечи; пожилые пенсионеры, трижды в день совершавшие походы по местным магазинам, чтобы пообщаться с другими людьми; женщины среднего возраста с угрюмым любопытством на лицах. Я постаралась ни с кем не встретиться глазами, хотя и чувствовала, что они разглядывают меня как зверя в зоопарке. Меня кольнуло раздражение. Они пропустили первый сенсационный случай этого дня, поскольку бедного Джеффа обнаружили в неурочный час. Теперь они не желали ничего пропускать. В отсутствие средств массовой информации ответственность по запечатлению происшествия пала на моих соседей, которые серьезно отнеслись к своим обязанностям. Сначала я не поняла, почему кое-кто из них стоит с поднятыми руками, но скоро догадалась: снимают на свои мобильные телефоны, как я выхожу из дома — впереди Смит, другой полицейский позади — и направляюсь к машине. Я бессознательно расправила плечи. Наручников на мне не было. Я не собиралась плестись к машине, закрывая лицо, как виновная. Я пойду с высоко поднятой головой, и никто не узнает, что меня арестовали. У меня не имелось причин скрываться. Но кровь бросилась мне в лицо, когда я пошла по дорожке.
Смит открыл для меня заднюю дверь автомобиля без полицейских опознавательных знаков, который остановился на дороге. Жалкое подобие личного шофера — он встал за дверцей, дожидаясь, пока я сяду в машину. Я забралась в салон, не глядя на него. Водитель — молодой, рыжий, с узким лисьим лицом. Констебль Фримен, предположила я и не стала с ним разговаривать, хотя он открыто и оценивающе разглядывал меня. Пока Смит усаживался на переднее сиденье,
я пристально посмотрела мимо молодого полицейского на свой дом. Он не подавал признаков жизни, и по внешнему виду ничего нельзя было сказать о том, как жили мы с матерью. Я хотела попросить у них разрешения сказать ей, куда меня увозят, но, посмотрев на дом, дремавший на солнце, пала духом. Скорее всего она понятия не имеет, что происходит. С другой стороны, я не могла так уж строго осуждать ее за это. Похоже, обе мы мало что замечали. Как я могла не обнаружить насилия, которое совершалось над слабым ребенком в нескольких ярдах от моей входной двери?Мне захотелось выскочить из машины, подбежать к дому и барабанить в дверь, пока мама не откроет, потом вцепиться в нее и не отпускать. Она смогла бы защитить меня от полиции и заступиться за меня, как подобает хорошей матери. Одному Богу известно, что произошло бы, если б я действительно попыталась это сделать, допустив возможность, что она вообще откроет дверь. Я сердито сморгнула слезы. Я тосковала по несуществующему дому, по матери, которой совсем не знала. Я была сама по себе.
Когда Смит захлопнул дверцу с такой силой, что автомобиль качнулся, Фримен повернулся к нему:
— А она не такая, как я ожидал.
— Она на такую не похожа, — согласился Смит. — Но это не означает, что она этого не делала.
Лицо у меня вспыхнуло.
— Вообще-то не делала. Это ошибка.
— Все так говорят. — Смит хлопнул коллегу по плечу. — Поехали.
Включился двигатель, и я откинулась на сиденье. На самом деле меня не удивило, что полицейские мне не поверили. Я этого ожидала, раз уж мне не удалось убедить Викерса и Блейка, которые знали намного больше, чем они.
— Это ошибка, — сказала я, когда мы выехали на главную дорогу, только для того, чтобы последнее слово осталось за мной. Но, несмотря на свою браваду, я не могла отрицать, что я напугана. Теперь мне нужно было самостоятельно отстаивать свою невиновность, и у меня закрадывалось неприятное предчувствие, что это будет нелегко.
1996 год
Через четыре года после исчезновения
— Итак, решаем. Какое мороженое ты хочешь?
Я делаю вид, что думаю.
— Ммм… Пожалуй, наверное… шоколадное?
— Шоколадное? Как необычно, — говорит папа. — Неортодоксально, но, думаю… да, я возьму такое же. Какая хорошая мысль.
Мы оба всегда берем шоколадное мороженое. Это своего рода правило. Даже если бы я захотела что-то другое, то не сказала бы, потому что папу это очень разочарует.
Он покупает мороженое, и мы идем к берегу моря. Ясный, жаркий день в разгаре лета, и на набережной полно таких же, как мы, путешественников на один день. Я замечаю в отдалении скамейку, бегу и сажусь на нее, пока никто другой не успел ее занять. Папа идет за мной помедленнее и методично лижет свое мороженое, придавая ему форму конуса.
— Скорей, — зову я его, переживая, как бы кто-нибудь не попытался посягнуть на скамейку, если я буду сидеть на ней одна. Надо сказать, это заставляет его замедлить шаги. Теперь он нарочно тащится еле-еле, и я раздраженно отворачиваюсь. Иногда меня шокирует, как папа в его возрасте может вести себя так по-детски. Незрело — вот как это называется. Можно подумать, взрослая — я, а ребенок — он.
— Отлично, — произносит папа, садясь наконец-то рядом. — Идеально.
Так и есть. Море серебристо-голубое, галечник на пляже белый в свете солнца. Над головами кружат и кричат чайки. Вокруг нас люди, но на нашей скамейке в обнимку с папой я чувствую себя словно под прозрачным колпаком. Никто не сможет прикоснуться к нам. Я лижу свое мороженое и снова чувствую себя счастливой, угнездившись под боком у папы. Я люблю эти поездки, которые мы предпринимаем только вдвоем. Я бы никогда не сказала папе, но рада отсутствию мамы. Она бы все испортила. Она уж точно не стала бы сидеть на скамейке, есть мороженое и смеяться над двумя толстыми мокрыми собаками, играющими в прибое.