Чтение онлайн

Поскольку оба держались спокойно, опубликованный фоторепортаж получился хорошим. Перед отплытием все собрались в княжеской каюте, чтобы выпить шампанского с икрой. Правда, к икре Грейс не притронулась.

— Кто-то ей сказал, что беременным женщинам нельзя есть морепродукты, — рассказывала Лакост. — Типичный для тех лет предрассудок.

Как только супруги прибыли в Америку, их стал опекать Руперт Аллан. Он зорко следил за тем, как проходят их встречи с прессой.

— Грейс неплохо держалась перед журналистами, — вспоминал он. — А вот Ренье явно был не в своей тарелке. Я устроил для них несколько интервью и постарался сделать эту «пытку» как можно менее мучительной,

особенно для Ренье. Когда ему становилось неуютно, он начинал хмуриться. Когда же на следующий день он видел фото, где у него был мрачный вид, у него еще больше портилось настроение, особенно если ему вновь предстояло предстать перед фотообъективами. Наконец я не выдержал и сказал ему: «Послушайте, каждый раз, когда вы встречаетесь с прессой, постарайтесь представить себе, что все эти люди стоят перед вами в одних трусах. Ведите себя так, будто вы их видите без брюк, в одном исподнем».

Нехитрый фокус сработал. В следующий раз, когда Ренье и Грейс пришли на новую фотосессию, Ренье от души улыбался.

Во время их пребывания в Штатах самой популярной темой у журналистов была новая жизнь Грейс.

— Дело было даже не в титуле, — говорила она, — а в том, что актриса стала женой.

Все наперебой расспрашивали ее о беременности.

— Я уже набрала 12 килограммов. Когда я забеременела, первые три месяца меня сильно тошнило. Мне говорили, что тошнота по утрам — обычное дело, но забыли сказать, что тошнить может постоянно, с утра до вечера. Когда я это преодолела, во мне проснулся голод. Доктор говорит, что мне нельзя много есть, но я стала ужасно прожорливой. Летом я пристрастилась к лапше и спагетти. По ночам просыпаюсь от голода. Князь превосходно жарит яичницу, а мне пришлось научить его делать сэндвичи. Теперь он придумывает для меня новые их виды.

Ренье добавил следующее:

— Я, как жандарм, контролирую ее режим питания. Я постоянно напоминаю ей, что нельзя переедать, но это не всегда удается. Вообще-то я не сильно возражаю, потому что, когда мы поженились, она была такая худенькая.

Грейс редко говорила о том, что хочет мальчика. По ее словам, «куда важнее, чтобы ребенок был здоров, а его пол не так важен». Но иногда признавалась: «Ренье очень хотелось бы, чтобы у нас родился сын».

По словам Грейс, хотя муж помогал ей выбрать приданое для будущего младенца, его не обучали тому, как обращаться с новорожденными.

У Ренье по этому поводу было свое мнение.

— Когда я покажу малыша народу, обещаю, что не уроню его. Хотя сам могу упасть.

Такое дружеское подтрунивание помогало супругам обзаводиться друзьями, как личными, так и в интересах княжества. Отлично это понимая, Руперт Аллан искусно манипулировал встречами с прессой, внушая публике, что Ренье и Грейс обычные люди с обычными человеческими заботами и, что очень важно, с хорошим чувством юмора.

По его подсказке Грейс говорила так:

— Наверное, младенцы голубых кровей должны появляться на свет во дворце, но мне будет спокойнее, если мой ребенок родится в больнице.

Или:

— Не важно, где родится ребенок, моего мужа ко мне все равно не пустят, потому что в родильной палате мужьям не место.

По ее словам, ей нравилось имя Генри, но Ренье его не одобрял.

— Значит, мы не станем называть его Генри.

И еще, по ее словам, детям никогда не повредит хороший шлепок.

— А княжеским отпрыскам тем более.

Кроме того, ей всегда хотелось иметь троих детей.

— Но не больше.

Следующий вопрос она упредила добровольным признанием:

— Хочу ли я продолжить кинокарьеру? Я буду слишком занята семьей и воспитанием детей.

Когда необычная

пара вернулась в Монако, Надя Лакост поняла: публике нравится редкое сочетание их природного обаяния и сказки о «красавце-принце, женившемся на красивой актрисе».

Трехмесячный испытательный срок Лакост в качестве пресс-атташе превратился в дело всей ее жизни.

— Разница между ним и ею, — поясняла она, — по крайней мере вначале, состояла в том, что ему ничего не нужно было доказывать. Он родился князем. Ренье знал, кто он такой. А вот Грейс считала, что еще должна доказать, что та, у кого берут интервью, не актриса Грейс Келли, а княгиня Грейс.

По словам Нади Лакост, Грейс отдавала себе отчет в том, что за ней следит зоркое око газетчиков, и все время боялась оступиться.

— Она переживала, что может совершить какую-нибудь оплошность. Ей не хотелось ставить в неловкое положение мужа или каким-то образом бросить тень на Монако. Для нее как для бывшей актрисы роль княгини все еще была внове. Будь все легко и просто, думаю, она бы с блеском сыграла эту роль в кино. Трудность заключалась в том, что теперь нужно было играть не в кино, а в жизни. Она была княгиней Монако, и сразу найти свой стиль было не так-то просто.

По словам Лакост, узнав князя достаточно хорошо, она стала тщательно фильтровать журналистов и не допускала к нему тех, с кем, по ее мнению, Ренье чувствовал бы себя неловко. Вскоре оказалось, что, испытывая неподдельный интерес ко всему, происходящему в мире, князь сам начал задавать вопросы репортерам. Журналисты после интервью сообщали Лакост:

— Я рассказал ему больше, чем он мне.

Что касается Грейс, то она даже с помощью Нади Лакост не сразу научилась находить общий язык с прессой.

— Я до сих пор помню ее первое большое интервью с одним французским журналистом в Монако. Она в буквальном смысле слова сидела на краешке стула, сжав пальцы, с комком в горле. Она напряженно улыбалась, а ее ответы были совершенно неестественными, почти отрепетированными. Это интервью стало для нее пыткой. Тогда я решила: больше никаких интервью, никаких встреч с журналистами, по крайней мере, в ближайшие полгода, пока она не освоится во дворце и не почувствует себя более уверенно.

Даже годы спустя, когда Грейс уже хорошо говорила по-французски, она все еще вела себя скованно во время радио— или телевизионных интервью.

Лакост вспоминала:

— Однажды, лет через пятнадцать, я пыталась объяснить ей, что лучше всего, если она сама расскажет о том, чем она занимается в Монако, вроде участия в Выставке цветов или работы в Фонде княгини Грейс. Я уверяла ее, что людям будет просто неинтересно, если об этом стану говорить я. В конце концов она согласилась рассказать о балетном фестивале.

Лакост осторожно уговорила Грейс дать интервью одному симпатичному радиожурналисту, который разбирался в вопросах искусства. Но не прошло и пятнадцати минут, как Грейс так разволновалась, что Надя Лакост была вынуждена остановить интервью и попросила журналиста на время оставить их наедине и подождать за дверью.

— Как только он вышел, Грейс разрыдалась. Слезы текли по ее щекам. Она призналась, что ей тяжело вести разговор на французском языке. Раньше она выступала на радио с небольшими комментариями по-французски. Но когда ей пришлось участвовать в серьезной, продолжительной беседе, Грейс почувствовала, что ее французского не хватает: все-таки это не ее родной язык. Она постоянно повторяла, обращаясь ко мне: «Это ужасно». Я пообещала ей: «Хорошо, больше никаких интервью на французском». Я сдержала свое обещание. Это было ее первое, и последнее, большое радиоинтервью на французском языке.