Поздний экспресс
Шрифт:
Как его только Колька ни обзывал: "Паж", "Раб", "Карманная собачка". Прав Самойлов был, но Вик уже увяз. Старался сохранять хоть какое-то подобие гордости, но, если вдруг долго не видел ее... то соглашался потом на любой повод для встречи, какой угодно, и терпел. Несмотря на то, что давно уже оглушающе отчетливо понял - он для нее так и остался смешным маленьким очкариком со скрипкой, другом ее детства.
___________
Квартира встретила ее упоительным запахом, который Надя не смогла сразу опознать. Да и какая разница, это все равно что-то вкусненькое. Как же хорошо, когда папа дома!
А папа дома, и, что самое замечательное, на кухне! Надя подкралась потихоньку,
– Которое из чад домой пришло?
– отец похлопал ее по руке.
– Привет, пап.
– А, это старший бедовый ребенок. Голодная?
– Конечно! И что это я бедовый ребенок?
– Надя отпустила отца и сунула нос в кастрюлю.
– О, драники!
– Не драники, а колдуны. Картошка, мясо, сметана. Очень калорийно...
– И очень вкусно!
– закончила за отца Надя.
– Я буду. Ой, а тут вот у тебя негритятки такие...
– Первая порция пригорела немножко. Не трогай их, Тихомиров вечером обещал заскочить, ему и скормим.
– Дядя Дима придет? О, отлично!
– Надя положила себе на тарелку парочку "колдунов", щедро полила соусом, подумала и добавила еще один.
– Надежда! Не вздумай троллить Тихомирова!
– А я что?
– в мастерстве делания больших невинных глаз Надюше Соловьевой не было равных.
– Он же ооооочень...
– тут Надя закатила очи к потолку, - известный юрист. У кого спрашивать, как не у него?
– Надя! Ну, он же в семейном праве ни бум-бум!
– И что?
– пожала плечами дочь, вытягивая свои идеальные ножки. Будь она выше ростом, они перегородили половину кухни, но и так отцу пришлось перешагивать.
– Он же юрист - международник? Должен соответствовать...
Соловьев буркнул что-то под нос про характер старшей дочери. Надя лишь хмыкнула.
– Пока все лишь подтверждает, что МГИМО круче МГУ в плане подготовки юристов!
– Я с тобой за твой МГИМО точно спорить не буду, - отец поднимает руки, признавая капитуляцию.
– Наелась? Чай будешь?
– Буду, - кивает Надя.
– А ты все в депрессии?
– С чего это ты взяла?
– отец удивленно поворачивается к дочери.
– А то я не знаю!
– фыркает Надя.
– Если ты три дня не вылезаешь с кухни, забивая холодильник всякими вкусностями - значит, точно на душе неспокойно.
– Доченька, - Стас вытирает руки полотенцем, потом перебрасывает его через плечо.
– Люди моего возраста, таланта и известности в депрессию не впадают. Это моветон.
– Да?
– дочь искусно изгибает бровь.
– А как это называется - когда ты все время торчишь на кухне и готовишь столько, что и вдесятером не съесть? Депрессуешь, mon papa, сознайся!
– Это не депрессия, а творческий поиск. Мне пришла в голову одна идея... и я имею основания полагать, что она ввергнет в шок наших критиков от фотодела.
– Ну и что?
– пожимает плечами Надя.
– Тебе что, в первый раз, что ли, общественность шокировать?
– Не в первый, - улыбается Соловьев.
– Я просто размышляю над тем, как это сделать поболезненней.
– Старый провокатор!
– смеется Надя, обнимая отца.
– Эй!
– возмущается он.
– Я еще не стар!
– Ты супер-стар!
– Надя чмокает отца в щеку.
– Спасибо, папуль, все было гениально вкусно, как всегда.
Все-таки, у нее самый лучший на свете papa!
____________
Солнце упорно прорывалось сквозь плотно сомкнутые ресницы. Грех жаловаться, он сам решил поставить кровать к окну. Вик приоткрыл глаза, сощурился. А он и не жалуется. Друзья считали его извращенцем, но ему нравилось
просыпаться от того, что в лицо светит солнце. Поэтому и кровать у окна, поэтому и штор на этом самом окне нет. За что, кстати, он еще раз был обозван извращенцем. Ерунда, этаж седьмой, а скрывать ему нечего. Вик не знал, что его утренние пробуждения и вечерние отходы ко сну частенько становились объектом самого пристального внимания двух дам из дома напротив - одна возраста бальзаковского, другая -противоположно юного. Да и если бы знал - вряд ли бы это повлияло на его привычки, а здоровый молодой эксгибиционизм никто не отменял.Вик встал, все так же лениво щурясь на яркое солнце, потянулся. Какой все-таки кайф жить одному - можно спать хоть нагишом! И в одних трусах шарахаться по квартире.
Он уже привык считать эту квартиру своей, хотя это было не так. Жилплощадь - ничего особенного, обыкновенная панельная "однешка", принадлежала тете Боре, сестре отца. Тетя Боря, в миру - Борислава Викторовна, работала управляющей ресторана, и на одном из профильных слетов-форумов тружеников ресторанного дела познакомилась с итальянским коллегой. И спустя три месяца укатила к своему Бальдассаре в Геную, чтобы помогать ему там в его собственном ресторанном бизнесе, тем самым изумив до крайности брата и двух взрослых детей. Дети, имевшие свою весьма бурную жизнь - Вовка мотался по всему свету, Мила была занята воспитанием своих двух детей, отпирались от обязанности присматривать за квартирой матери, дружно заявив, что им не досуг, и пусть продает, раз решила сменить наш каравай на фокаччу. Тетушка квартиру отказывалась продавать категорически, и тут Вик предложил свою скромную кандидатуру, дабы караулить жилплощадь.
Отец изумленно хмыкнул, мать раастроилась: "Витенька, тебе плохо дома?!". Потом было три месяца нешуточных баталий, в течение которых он доказывал необходимость в отдельном жилье и собственную способность жить самостоятельно. И в итоге... Все-таки, у него мировой батя!
Ему позволили жить одному, в квартире тетки. И... кто бы знал, как Вик был счастлив!
Он очень любил родителей. Действительно любил, но... Его матери, с ее энергией, и троих детей было бы мало, чтобы ее должным образом расходовать. А тут все досталось одному Вику. Он завидовал девчонкам Соловьевым - их было целых трое. У него, конечно, был почти как брат родной Ник, но это было не совсем то... Он просил братика - на день рождения, на Новый год. Потом перестал, понял - бесполезно.
Когда он стал достаточно взрослым, отец объяснил - почему. Когда Вику было три, он этого не помнит - у матери случился выкидыш. Потом, когда ему было пять, он это смутно помнит, что мамы пары дней не было, а потом она была грустная-грустная, - еще один. А потом отец сказал - хватит. Испугался. Как он рассказал Вику тогда, у мамы слишком плохая наследственность, и ее собственная мать, бабушка Люба, которую Вик никогда и не видел, умерла именно из-за безуспешных попыток родить второго ребенка. Отец не стал рисковать. Сказал - у нас есть ты, и на том спасибо.
В общем, как бы он ни любил родителей, одному жить было нереально кайфово. Как же ему этого не хватало - самостоятельности, жизненного пространства, свободы! Первое время мать чуть ли ежедневно приезжала - проинспектировать холодильник, произвести влажную уборку. Вик не знал, как с этим бороться, чтобы не обидеть матушку. А потом его осенило. Он, сцуко, гений! И на ближайший праздник - Новый год подвернулся очень кстати!
– он подарил матери Глафиру. Рыжего щенка таксы. Отец посмеялся, мать охнула: "Виктор, так нельзя!". А потом... потом его оставили в покое!