Чтение онлайн

Мы простреляли чуть не целый час. Я один сделал выстрелов двадцать. Потом стреляли m-lle Бибер и m-r Беке. Критиковали ружья, рассказывали, какие где-то когда-то были у них, рассказывали разные случаи из «настоящей» охоты и проч.

Я жадно слушал все это и, разумеется, был весь одно внимание, одно возбуждение.

M-lle Бибер, оказалось, по словам m-r Беке, стреляет действительно «тоже очень недурно».

«Тоже...» — подумал я...

Мне это «тоже» очень пришлось по сердцу.

На возвратном пути m-r Беке «влет» застрелил ворону. Птица упала навзничь и как-то глухо ударилась о землю. Мы подошли — она была мертвая. Из широко раскрытого рта на серые перья текла алая кровь. Черные блестящие глаза наполовину

были закрыты веками — серой тоненькой кожицей...

M-lle Бибер начала рассматривать, куда попала ей дробь, разбирала перья, дула на них, чтобы они поднимались... И в руках она держала ее навзничь, брюшком вверх. Голова безжизненно болталась.

Мне было жалко ее. Немножко неприятно и как-то даже жутко, но это чувство очень скоро прошло, и, во всяком случае, оно не было во мне настолько сильно, чтобы омрачить впечатление первых уроков стрельбы или хотя на мгновение вызвать раздумье — ходить на охоту или нет?..

В этот же день, когда мы пришли в дом, за чаем и m-r Беке и m-lle Бибер рассказывали, что они даже удивились, как это я так хорошо стреляю.

— Для первого раза — очень хорошо, очень, очень, — повторяла m-lle Бибер.

Ворону я принес с собою и внес было ее даже в столовую, но и матушка, и Анна Карловна, и даже Богдан Карлович чуть не хором испустили крики (очень, впрочем, слабые и сентиментальные) сожаления о постигшей ее участи.

— Бедная!.. Ах, зачем это?

— Унесите ее...

— Бедная птичка!.. Что она сделала?..

Ворону куда-то унес лакей, а мы продолжали разговор о том, как, когда и куда идти или ехать на охоту, когда я выучусь порядочно стрелять в цель.

— Самая лучшая охота у Петра Васильевича в Прудках. Я не знаю, это не по моей части, но все хвалят, — заметил отец. — И потом ведь это и близко — верст шесть-семь...

— Прудки?.. Это m-r Пьер?.. Это имение m-r Пьера? Это вот что тут недалеко?.. Мы хотели тогда, помните, туда ехать, проведать этого бедного брата вашей няни, которого m-r Пьер так жестоко наказал! — воскликнула m-lle Бибер.

Матушка взглянула на нее с упреком: к чему, дескать, вы говорите это?.. Отец сказал:

— Да... Он шутить не любит... Это действительно тиран... В полном смысле слова — тиран...

M-r Пьер, то есть дядя Петр Васильевич, был человек очень богатый. У него и кроме Прудков было много имений, и даже гораздо больших, но он постоянно жил в Прудках. В молодости он служил в гвардии, жил в Петербурге, там и женился, но у него вышла какая-то «история» с женой, за нее заступились ее влиятельные родственники, вышла «история» еще более скандальная, по которой он должен был выйти в отставку; он вышел и поселился в Прудках. «Ее» мы никогда не видали. Знали, что зовут ее Агния и что хотя она была, и чисто русская, но по-русски едва говорила. Детей у них было всего только одна дочь, которая и осталась при матери. Все это мы, то есть я и сестра, знали по кой-каким обрывкам разговоров, которые мы слышали между отцом и матушкой. У нас последнее время Петр Васильевич не бывал — у него вышла какая-то ссора с отцом. Прежде он бывал, и очень даже часто, но после этой ссоры перестал ездить и только один раз в год присылал поздравить Соню (сестру, его крестницу) со днем ее рождения и ангела 17 сентября. Посланный обыкновенно устно передавал сестре его поздравление, целовал у нее ручку, отдавал коробку конфект, фрукты, какой-нибудь подарок-игрушку и, запинаясь, с осторожностью отвечал на расспросы отца или матушки, как поживает Петр Васильевич, и уезжал обратно. Это повторялось каждый год. Других сношений и отношений не было. У нас он не бывал, и мы не видали его года два или три перед этим.

Прудки было очень большое село. Там было две церкви, огромный барский дом, сад, оранжереи, конюшни —

усадьба была громадная. За садом начинался парк, потом шел выгон, за выгоном деревня — несколько длинных кривых рядов деревянных изб, бедных и жалких до последней степени.

Я помню — часто приходилось слышать, как говорили: «Это самые разоренные мужики во всей губернии...» Они и в самом деле, должно быть, жили ужасно бедно: очень уж были жалкого вида их избы, дворы, клети и проч. На них всё отчего-то не было крыш, то есть не было соломы — одни стропила и решетник...

Ближе к усадьбе, с другой стороны сада, был поселок, почти такой же бедный с виду, но все-таки как будто более веселый и притом гораздо меньший сравнительно с деревней, — тут жили дворовые.

Когда, бывало, прежде мы приезжали в Прудки, то проезжали всегда мимо этого поселка, и я помню, наша нянька, указывая на людей, которые выходили из изб, говорила: «Это охотники...» Они были все в розовых и красных ситцевых рубашках, в каких-то особенных шапках, и тут же вокруг них всегда вертелось множество борзых и всяких других пород собак. От няньки же мы слыхали, что для этих собак режут лошадей и их мясо дают им, — что ужасно жалко смотреть, как это режут лошадей, и проч., и проч. На детские нервы эти рассказы действовали противно, и с этим противным чувством смотрели мы и на этот поселок, где жили охотники, режущие лошадей, и проч.

Но охота так красива... Я помнил также, как однажды я видел в поле дядю со всей его охотой. Мы куда-то ехали осенью и встретили его. Он подъехал к карете, говорил с матушкой, с нами, и кучеру на козлы отдал (доезжачий положил) двух затравленных сейчас зайцев...

Он приезжал как-то однажды и к нам в дом прямо с охоты. Сошел с лошади и так, как был, в охотничьем костюме, вошел в зал, когда мы только что садились обедать. Он сел за стол возле меня, смеялся, рассказывал, что затравил чуть не сотню зайцев, и проч. Я смотрел на его серебряный пояс, на широкий кинжал в серебряной оправе, и все это меня занимало, интересовало, казалось ужасно любопытным и завидным.

Но все это было «уж давно», года два-три назад. За это время дядю я не видал ни разу... Разговор о нем заходил очень редко, или, может быть, редко слышали мы его, и вообще он от нас ушел куда-то вдаль — мы почти не вспоминали его. В последнее время вот только этот эпизод с нянькиным братом, сцена экзальтации m-lle Бибер, ее сборы ехать туда вместе с нянькой и проч., о чем я рассказал выше, заставили меня вспомнить о нем и пробудили во мне представления о нем...

Когда мы вышли из-за чайного стола, и m-r Беке, и m-lle Бибер, и я — все пошли в сад. Там разговор об охоте, разумеется, продолжался. Говорили они и о дяде.

— Мне ужасно хочется его видеть, — сказала m-lle Бибер. — Я его ни разу не видала. Он уж старик? — спросила она.

— Он высокий, немного седой, усы у него длинные и висят вот так, книзу, — отвечал я. — Он ужасно сильный...

— По-французски он хорошо говорит? — опять спросила она немного погодя.

— О да, — сказал я.

— Ужасно хочется его видеть... Бели бы мы встретили его, когда поедем на охоту!..

— А может, и встретим, — почему-то так, спроста, ответил я.

Мы стреляли в цель каждый день. Иногда даже дважды в день.

— Он, вы посмотрите, отлично будет стрелять, — уверяла m-lle Бибер, которая ходила стрелять с нами тоже всякий почти раз. — У него замечательно верный глаз.

Меня это радовало. Отец улыбался. Матушка покачивала сомнительно головой и только повторяла m-r Беке, чтобы он смотрел за мною.

— Боюсь я этой потехи, — говорила она.

M-lle Бибер сшила себе охотничий костюм — какую-то коротенькую юбочку, потом куртку и еще что-то. Наш сапожник «Петруша», очень почтенная особа лет пятидесяти, отличный пчелинец и потому любимец матушки, шил нам всем троим охотничьи сапоги.