Чтение онлайн

Шурик вздрогнул – как всегда вздрагивал, когда называли его этим чужим именем и оттого что услышал слово «мужчина», впервые адресованное ему.

– А ведь, казалось бы, ты сирота и научить тебя некому…

– У меня бабушка есть, баба Валя, я ее очень люблю.

– Знаю, знаю, дорогой мой, прости, я не то сказала. У тебя чудесная бабушка, волшебная бабушка. Не всякая заботливая мать сравнится с ней.

Она замолчала и долго глядела на Шурика снизу вверх, закинув длинные ресницы чуть не до самых бровей.

– А ведь не только бабушка тебя любит.

– Я знаю. Меня любит много народу. Дед Вася, дядя Костя, Люся, тетя Анна, баба Нина, баба Еннафа…

– Еннафа?

Странное имя…

– Хорошее.

– Еще Ирочка тебя любит. Что так смотришь, дорогой мой? Да, любит, а сказать не может. А я не могу смотреть, как она мучается. – Она погладила Шурика по волосам. – Ты не беспокойся, Сашенька, милый, что ж ты так перепугался. Я знаю, все знаю. У тебя своя жизнь, ты можешь устраивать ее, как тебе захочется, ты взрослый человек, это твое право, в конце концов. Я просто хочу, чтобы ты знал, я была обязана тебе это сказать. Ирочка тебя любит. Вот, теперь ты знаешь. Вы в школе проходили такую книжку «Живи и помни»? Ну вот – живи. И помни.

Она ушла, оставив Шурика, пораженного в самое сердце.

Отвергнуть новую, пока еще непонятную любовь Шурик не мог, он не знал, как это делается, потому что всегда жил в любви. Он догадывался только, что эта любовь другая, не бабушкина, не родственная.

После того разговора в его жизни, всегда вывернутой наизнанку, вдруг появилась тайная сторона. Шурик вынес только неделю такого испытания, пришел к Ирочкиным родителям с цветами и тортом – цветы и торт исключили надобность в официальном заявлении.

Ирочкина мама, разгадавшая нехитрую механику его души, уверенно праздновала победу. С будущей женой Шурик даже не объяснялся – та сидела рядышком, слегка смущенная, но спокойная, будто знакомый хороший мальчик из класса пришел на ее день рождения – с той лишь разницей, что после него не уйдет домой, а останется.

Еще через неделю он приехал в «годод» с бабушкой. Попав в квартиру, уставленную хрусталем и книгами, бабушка раскраснелась, сидела, как подсудимая, перебрала с вежливостью, отказываясь от угощения, чем смутила хозяев; вышла молчаливая и только в автобусе прокричала Шурику на ухо:

– Люди хорошие. Хорошие, говорю, люди.

В середине осени была свадьба. Родители невесты, помня о сиротстве жениха и потому готовившиеся принять на себя основные заботы и расходы, были приятно удивлены многочисленностью и сплоченностью Шпигулиных. После недолгого, без лишних слов, совещания с Константином Сергеевичем как бы само собой родилось общее согласие, что праздновать надо не на автозаводе и тем более не в кафе: намного дешевле, ближе и вообще удобнее будет в столовой института, где завхозом работала Люся, Константинова жена.

Константин Сергеевич «осуществил подвоз продуктов», которых было много и самого лучшего качества. Василий ради такого дела без помощи внука шарахнул кувалдой по лбу собственного бычка, которому расти бы и расти. Валентина руководила на кухне своими двоюродными и родными сестрами, привезенными из обеих деревень почти в полном составе, за исключением нескольких заболевших и совсем дряхлых.

Даже Шурка проявил рвение. Энергичной, но уже нетвердой походкой курсировал он из кухни в зал и обратно. Находившись, принялся расставлять столы и стулья, но мать, увидев его работу, закричала:

– Полы еще не мыты, а он нагородил тут!..

Шурка, матерясь про себя, привел мебель в прежнее положение. Когда начали понемногу съезжаться гости, вышел на крыльцо столовой, закурил, монументально отставив ногу и вообще всячески показывая, что он здесь главный, поскольку

женится не чей попало, а его сын.

В загсе перед началом церемонии появилась Светка – поцеловала невесту, обняла жениха. Вдруг он на мгновение ощутил на плече знакомую дрожь и слова: «Теперь давай плакать…» За ее спиной ждал своей очереди поздравить улыбающийся коренастый парень в новенькой офицерской форме.

А потом все – тетки, дядьки и знакомые – замерли над картиной: Шурик, в новом черном костюме (подарок деда Василия) с белым кучерявым цветочком на лацкане, причесанный и напомаженный, сверкающий огромными черными глазами и красными щеками, ведет под руку невесту – высокую, полненькую, с маленькой головкой, увенчанной кружевной шляпкой.

Откуда-то донесся ясно различимый всхлип:

– Куклятки, ну чисто куклятки!

Поселился он у родителей Ирочки. По выходным приезжал из города с молодой женой и обходил родову в обеих деревнях. Заняло это мероприятие месяца два, если не больше, но зато никто не мог сказать, что его забыли. Бабушка сама составляла график, строжайше следила, чтобы не допустить и ничтожной обиды.

Года через полтора после свадьбы родилась у Шурика дочка, совсем здоровая.

Еще через год Шурик от жены ушел.

Было им не труднее, чем другим, и то, что открываются при долгом совместном жительстве незнакомые и неприятные черты в человеке, не стало причиной развода. В Шурике неприятного было не так уж и много, разве что обслужить себя совсем не умел, и жена к этому тоже не была приспособлена.

Тут было совсем другое…

Мама Ирочки несокрушимой своей правотой вдруг поняла, что в этом младенчике и есть ее цель, ее счастье, а значит, цель и счастье Ирочки. То, что способствовало достижению того и другого, теперь отработано и подлежит удалению. Поняв это, никакого замысла она не готовила, просто искренне возненавидела зятя, который из волшебного мальчика сразу превратился в толстого неряшливого мужика, и гадких черт обнаружилось в нем очень много. С Шуриком теща стала суха, не подпускала его к ребенку, а под конец зять сам помог ей. В цеху что-то отметили после работы, Шурик – чего за ним прежде никогда не водилось – явился домой, пошатываясь и распространяя по комнатам запах.

Мать, а следом и дочь рыдали в тот вечер добросовестно, до самозабвения, как над молодым ядреным покойником. Тесть находился в тылу и с заметным усилием держал суровое лицо.

Стихия изгнала Шурика – он испугался, мигом протрезвел и утром уехал на работу с чемоданом своих вещей.

На другой день, когда и запах его выветрился, теща вздохнула блаженно и сказала мужу, чтобы не прогонял Шурика с автозавода: «Надо же ему как-то жить».

Заявился Шурик в деревню и сказал, что взял отпуск и потому будет жить здесь месяц, а может, и больше.

В тот день Валентина первый раз кричала на внука: «Ты чево творишь-то!», а он краснел от гнева, неистово ругался руками, поднимая ветер в избе, и ревел: «Дуда она!»

– Поди, пьяный приходил? – уже спокойнее спросила бабка, после чего Шурик, хряснув по воздуху ручищей, ушел в сад и сидел там один, на яблоневом пеньке.

А Валентина после двух таких разговоров перестала пытать внука и решила для себя то, что и должна была решить: жена Шурикова скорее всего и есть «дуда», а еще большая «дуда» теща, потому как трясется вместе с мужем, тестем то есть, над своим больным ребенком («а я будто не тряслась») и вообще плохо молодым жить со старыми, да еще в тесноте, и с квартирами беда…