Посольство
Шрифт:
– Кто вы такой? Почему убегали?
– Да вы... да вы что... спятили, что ли?.. Чего вы тут стрельбу устраиваете?...
– он говорил с французским акцен-том.
Даннинджер, ухватив его за ворот, ткнул стволом ему под ребра. Он едва мог говорить.
– Кто такой?
Человек начал отбиваться, и тогда Даннинджер ткнув пис-толет под нижнюю челюсть, надавил на горло так, что тот захрипел и обмяк. Даннинджер втащил его в женский туалет, швырнул на пол и стал искать ключ, чтобы запереть дверь. Однако ключа не оказалось. Выхватив из кармана связку ключей на цепочке, он сунул в замочную скважину первый попавшийся и повернул. Потом снова припустил по коридору.
На цыпочках, прижимаясь к стене, он подобрался к ней, плавно повернул ручку и, резко распахнув дверь, ворвался в комнату. Стоявший у стола человек с телефонной трубкой возле уха обернулся к нему.
– Положи трубку.
Человек стоял неподвижно. Даннинджер сделал шаг вперед:
– Положи трубку или я стреляю.
Тот повиновался, но стоял, по-прежнему нависая над столом. У него были черные редеющие волосы, по-лошадиному длинные зубы, впалые щеки. Он был одет, как и те, в синий комбинезон и белую рубашку с расстегнутым воротом.
– Ты кто такой?
– Это я у тебя должен спросить, - выпрямился тот.
– Какого дьявола ты пальбу устраиваешь?! Тут тебе не Техас. Я служу в компании "Клео Клининг сервис", у которой, представь себе, договор с посольством об уборке помещений. Я вижу, ты парень любознательный, потому и отвечаю. А хочешь пистолетом махать иди-куда-нибудь в другое место. Что за преступление позвонить? Нельзя, что ли? Чего ты на людей бросаешься? И выстрел я слышал. Одурел? Руки чешутся - пострелять хочется?
– Это ты по телефону помещения убираешь?
– Кончай! Хемингуэя начитался? Чего ты пристал? Каждый, кто работает здесь, раз двадцать звонит по своим личным делам. Ты ж это знаешь не хуже меня. А потому отвали и не мешай.
– Ладно, - Даннинджер шагнул вперед, стараясь схватить его, но тот увернулся, свалив со стола телефон, и кинулся к дверям. Даннинджер успел подставить ножку и тот, потеряв равновесие, с размаха грохнулся на пол. Даннинджер навалился сверху, вздернул его и поставил на колени, прислушиваясь к звучащим в коридоре голосам.
– Да оставь ты меня, - из разбитой губы у того текла кровь.
– Только попробуй тронь меня, только попробуй, я тебя на куски разорву!..
– "Тронь"? Да я не то что трону, я тебе кишки выпущу! Ты не против?
– Заткнись, заткнись, сволочь! Пусти меня, пусти-и-и!
Он вился как угорь, стараясь вырваться из рук Даннин-джера. Тот поднял голову и увидел в дверях Уайлдсмита, охранника, а между ними - третьего человека в комбинезоне. Ему было лет сорок, и он выглядел покрепче тех двоих.
– А-а, взяли?! А как тот, в сортире?
– В порядке. Ты знаешь, кто это такие? Телевидение! Внесеточное вещание тут хотели наладить!
Даннинджер, почувствовал, как от ярости кровь прихлынула ему к шее и ударила в голову, застилая глаза пеленой. Ку-питься, хоть и не до конца, на такую дешевку - это уж конец всему.. А теперь ещё предстоит выведать у них, что они успе-ли разнюхать, заставить их молчать. И оправдываться перед мистером Шенноном. Он попытался взять себя в руки.
– Я требую, чтобы мне разрешили позвонить!
– сказал тот черноволосый, с лошадиными зубами.
– Мы должны вернуться!
– Нет уж, пришел в гости, так побудь еще.
– Вы не имеете права держать нас здесь!
– он уже вскочил на ноги и старался высвободиться.
– Имеем, имеем, - Даннинджер с силой ткнул его стволом пистолета под нос, и черноволосый отлетел назад, опрокинув стул.
Потом медленно приподнялся на локте, другой рукой размазывая по лицу кровь.Даннинджер выругался про себя, зная, что если вслух - будет ещё хуже.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Положив ногу на ногу и грызя ноготь, Джей Остин ждал, когда его собеседник, месье Бертран де ла Пиньярдье де Реневаль, ответственный сотрудник отдела печати, договорит по телефону. Было уже семь вечера, но в МИД работали допоздна.
Остин уже не в первый раз бывал в этом кабинете на первом этаже и всегда поражался тому, как там грязно, запущенно да и темновато и сколько пыли на стенах, выкрашенных в темно-желтый цвет. В кабинете стояли письменный стол, два кожаных кресла - в одном сейчас и сидел Остин - и книжная полка.
Реневаль постоянно именовал собеседника "mon cher ami"*), ведя беседу в той манере, которая была принята на Кэ д'Орсэ с изысканной вежливостью, ровным голосом, чуть в нос. Остин подумал, что ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь из мидовских чиновников говорил сочным баском. Ему было лет тридцать пять, у него была маленькая голова, маленький тонкогубый рот. Он носил усы, а темные волосы зачесывал наверх. На нем был, как всегда, безупречный темно-синий костюм и синий, в белый горошек галстук-бабочка, а на стуле он сидел, слегка покачиваясь из стороны в сторону, словно ехал на лошади. Остин знал, что он, между прочим, и в самом деле - известный наездник. Одно слово - шевалье!
Остин пошевелился, закурил и глубоко, нервно затянулся. Надежда вызнать какие-либо подробности о русском и о встрече министра с послом была довольно призрачной. Он уже толкался в двери президентской пресс-службы в Елисейском Дворце и по-лучил обычные отговорки, которые его однако нимало не обес-куражили. У французов была врожденная неспособность сотру-дничать с англо-саксонскими журналистами, а теперь ещё сверху было предписано держаться холодно-покровительст-венного тона, приправленного полным незнанием чего-либо интересного или значительного. Остина это не смущало. Он понял ещё в Штатах, что за некоторые услуги некоторые люди хотят получать деньги - желательно еженедельно.
Он слышал как-то, будто генерал невзлюбил прессу ещё с тех пор, когда ему не удалили катаркты, и вспышки "блицев" раздражали ему глаза. Совершенно естественно, думал Остин, чем ближе к де Голлю стоял тот или иной чиновник, тем сильнее делалась эта неприязнь. Все хотели быть католиками больше самого папы. Впрочем, французы вообще считали журна-листику презренным делом.
Тем не менее, обращение всюду было безупречно-учтивое, терпеливое и доброжелательное. Французы хамства не любят и, если уж надо оскорбить тебя, уязвить или обмануть, сделают это в высшей степени корректно. Это как толчея в метро - пихайся как хочешь, только приговаривай "пардон, пардон", тогда никто не обидится. Надо думать, палач, опуская нож гильотины, тоже говорит осужденному: "Пардон!"
Реневаль закрутил прощальную арабеску, положил трубку и чуть подался вперед:
– Прошу меня извинить. Чем могу быть вам полезен?
– по-английски он говорил безукоризненно.
– Хотелось бы узнать, есть ли новости о Горенко и об утренней беседе нашего посла с министром.
– Никаких.
– А чем объяснялся такой резкий тон их разговора?
– Резкий тон? Вы читали сообщение ФРАНС-ПРЕСС? Мне нечего к нему добавить.
– Но вы не станете отрицать, что разговор был резким? Я слышал, будто министр сказал, что располагает данными о дея-тельности здесь ЦРУ.