Посольство
Шрифт:
– Мы вызовем хирурга, анестезиолога и сестер из нашего военного госпиталя во Франкфурта. Временно они будут зачислены во вспомогательный состав посольства. Мистер Шеннон, будьте добры, составьте телеграмму, копию - в Вашингтон - текст покажете мне. Мистер Поуп, а вас я попрошу от моего имени обратиться ко всем шестнадцати свидетелям с убедительнейшей просьбой не упоминать о происшествии ни в стенах миссии, ни за её пределами.
– Хорошо, сэр.
– Кроме того, вызовите мистера Уайта, передайте, что он должен немедленно вернуться в Париж.
– Будет сделано, сэр.
Кэдиш
– И все же я должен сообщить о гибели Лэне. Не скрою, это будет неприятнейшая процедура. Полиция захочет узнать под - робности, допросить свидетелей и прочая и прочая. Придется много и долго врать.
– Гарольд, я очень сожалею, но прошу вас пока не предпри-нимать никаких шагов.
– Но как же быть с его семьей?.. Может выйти скандал...
– Рискнем.
– Но, сэр, держать здесь его тело - да ещё в таком виде, который оно... гм... скоро примет - это пахнет - простите "сокрытием" и неимоверно затруднит нам наши предстоящие объяснения с властями...
– Прошу вас, Гарольд, сделать так, как я сказал. В нужное время американский свидетель подтвердит, что произошел нес-частный случай. Никакого давления мы не допустим - сошлетесь
на меня: посол не допустит, посол считает инцидент исчерпан
ным. Здесь - территория Соединенных Штатов Америки. Этого достаточно.
– Полагаю, вы совершаете серьезную ошибку, - сказал со - ветник.
– За мою ошибку мне и отвечать, - ответил посол.
Сью-Энн, оставив дверь открытой, прошла из кабинета советника в свой собственный и остановилась у стеллажей с бумагам в руках. Только человек, долго проработавший с советником и отлично знающий его, мог бы заметить перемену в его манере общения, и даже Сью-Энн, как раз и бывшей таким человеком, иногда казалось, что она ошибается.
Он казался озабоченным и, вернувшись с совещания у посла, даже не просмотрел ждавшие его на столе документы, а потом вошедшая Сью-Энн обнаружила, что он курит у окна. Советник выкуривал по сигарете раз в полгода, и если бы не ужасный запа турецкого табака, Сью-Энн не поверила бы своим глазам.
Она открыла ящик и положила бумаги на место. В эту минуту зазвонил телефон. Она сняла трубку:
– Да... Прошу вас минуту подождать, - и, подойдя к двери сказала: Британский посланник...
Не оборачиваясь, советник произнес:
– Потом. Скажите, что я занят.
– Простите, не могли бы вы сообщить посланнику, что советник все ещё на совещании. Я непременно передам, и он позвонит как только освободится.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Сидней Тьюлер, остановивший Рут Паредес, чтобы поболтать с нею накоротке, увидел, как со двора в вестибюль вплывает ярко-шафранное пятно. Было четверть двенадцатого - самый разгар рабочего дня, и в двери Службы Социальной Защиты ломилась цела толпа алчущих этой самой защиты.
– Что такое?
– обернулась Рут.
Чьи-то плечи и спины заслонили сизовыбритую голову буддийского монаха, и Рут с Сиднеем передвинулись, чтобы не терять его из виду. Это был бледный юноша лет двадцати, шлепавший по каменному полу своими сандалиями. На него оборачивались. Оказавшись в центре вестибюля, монах стал
разбрасывать вокруг себя какие-то листки. В следующее мгновенье он поднял над головой жестянку и облил себя прозрачной жидкостью. Запахло бензином Недоумение сменилось изумлением и ужасом. Монах бросил звякнувшую о плиты жестянку. Вскрикнула женщина.– Вот черт, - сказал Тьюлер, - он сейчас подожжет себя!
И стал протискиваться сквозь толпу, оттесняя людей от монаха, который тем временем достал из пластикатовой сумки коробок длинных кухонных спичек и шарил в нем. Его хламида потемнела от бензина, а под ногами образовалась небольшая лужица.
– Эй, прекрати!
– окликнул его Тьюлер.
– Отвали от меня, - ломким, типично американским голосом ответил монах.
– Я протестую. Я протестую против бесчинств, которые моя страна творит во Вьетнаме.
– Кончай! Не дури!
– Сунешься сюда - сгоришь за компанию, понял?
– монах уже вытянул спичку из коробка и собирался чиркнуть ею. Вот недо - умок желторотый, подумал Тьюлер и сделал ещё шаг вперед.
– Я же сказал: не подходи! Я протестую против варварского применения силы! Я протестую против затягивания мирных пере - говоров, в то время, как бомбардировки и убийства продолжа - ются!
Куда же, к черту, провалились охранники и "безопасность"? Где Даннинджер? Где Дитц? Ведь он обязан быть на своем пос - ту!
– Послушай, сынок, кончай дурить! Брось ты эти спички. Ты же заявил свой протест - все тебя слышали. Ты сделал, что хотел, ну и успокойся.
Тьюлер ещё немного продвинулся вперед и стоял теперь на самой границе пустого пространства, окружавшего монаха. Он видел Зиглера и Гэмбла, которые раздвигали людей, входивших со двора, оттесняя их в стороны, а потом перед ним мелькнуло красное лицо и белобрысый ежик Филана. Тьюлер затряс голо - вой, показывая, чтобы тот не приближался. Филан понял и ос тановился. Невдалеке послышалось истерическое женское всхлипыванье. Тьюлер боялся, как бы вопли не подтолкнули мальчишку на непоправимый шаг: истерика - штука заразная. Чиркнет спичкой - и станет головешкой.
– Как тебя зовут, паренек?
– Отвали от меня. Я сожгу себя здесь, чтобы запах моей спаленной плоти почуяли преступники, ежедневно сжигающие напалмом во Вьетнаме женщин и детей...
– Ну, ладно-ладно, скажи только, как тебя зовут. Ты что, скрываешь это?
– Еще шаг - я и тебя опрыскаю, у меня есть ещё горючее в аэрозолях.
– Ты запасливый малый, но не понимаю, почему ты решил устроить это здесь? Вышел бы во двор - там зрителей больше.
Парень немного растерянно поморгал на Тьюлера водянистыми голубыми глазами.
– Тебе это не приходило в голову?
– Тьюлер придвинулся ещё ближе. Там соберется настоящая толпа, а здесь что - одни американцы...
– Ты кто такой?
– Я?.. Да никто, письма пришел получить. Ты в самом деле хочешь выразить протест? Тогда я тебе советую сделать это на улице, как во Вьетнаме. Знаешь, там решили устроить самосож-жение в пагоде, а потом передумали - на улицу пошли. Понял? На улице - совсем другое дело. Всем видно, и телевизионщики набегут, снимут тебя, весь мир узнает.