Чтение онлайн

«На верхней площадке лестницы, соединяющей этажи издательства „Галлимар“, — Анри Мишо. Он меня останавливает:

— Скажите, у вас ведь тоже колотится сердце на этой лестничной площадке, перед тем, как вы заходите к Полану?

— Ну, — отвечаю я, — понимаете, я ведь бываю здесь почти каждый день, мой кабинет этажом ниже, нет, честно говоря, нет…

— А мне вот, — говорит он, — если однажды я не почувствую сердцебиения перед тем, как переступить его порог, будет за себя стыдно…»

В Париже, и, видимо, тоже благодаря Элленсу, Мишо познакомился с поэтом и писателем Жюлем Сюпервьелем. Робер Брешон, автор первой биографической книги о Мишо, [80] цитирует его слова о том, что Сюпервьель оказал на него большое влияние, потому что он увидел наконец «сложившегося человека, который сделался поэтом», и этот живой пример помог Мишо примириться со «многими составляющими этого мира», от которого он сам оставался в стороне. Сюпервьель поддерживал Мишо и морально и материально, что было немаловажно, поскольку тому приходилось перебиваться самыми разными заработками: сразу после приезда в Париж он работал в одном издательстве корректором и курьером — развозил книги на велосипеде. Мишо часто гостил в доме у Сюпервьеля, как в Париже, так и других местах, где в разное время жила его семья: в Пике на юго-западе Франции, на средиземноморском острове Пор-Кро и в Уругвае.

Мишо некоторое время был секретарем Сюпервьеля и репетитором его дочери. Сюпервьелю посвящен раздел «Загадки» в книге «Кто я был» — это первый сборник Мишо, который вышел в 1927 году и который Мишо никогда не позволял перепечатывать — только несколько текстов оттуда вошли в составленное им самим в 1944 году избранное «Простор внутри». Исследователи настаивают на том, что хотя Мишо и отмежевался от своих ранних текстов, в них уже слышен его будущий ни на кого не похожий голос и вырисовывается набор важных для него тем. В наш сборник мы включили «Загадки» и еще несколько «опальных», похороненных автором текстов из «Кто я был», хотя самому Анри Мишо это бы, вероятно, не понравилось.

В одном из автобиографических текстов Мишо, с которых начинается эта книга, он говорит о себе: «Норовит пуститься в бега». [81] Он всю жизнь начинал что-то новое. Так начались у него и путешествия — чтобы «вытравить из себя родину, любые привязанности и то, что его связывает, хоть и против воли, с греческой, римской или немецкой культурой, так же как и бельгийские привычки». В 1930 году в Брюсселе погибают родители Мишо. Анри возвращается к своему настоящему имени (Henri, с «i» на конце, вместо английского «Непгу»), он продает ту часть родительского дома, что перешла к нему по наследству, старшему брату, а полученные деньги дают Анри возможность путешествовать. Первое длинное путешествие, которому Мишо посвятил свой второй сборник «Эквадор», состоялось еще в 1927 году, когда он по приглашению друга, поэта Альфредо Ганготена, провел год в Южной Америке. В «Эквадоре» — дневнике этого первого путешествия — возникает мотив, который будет потом появляться во всех книгах Мишо о путешествиях, и реальных, и воображаемых, — приглядываться к чужому, чтобы лучше понять свое, близкое. Возвращаясь из Эквадора в Европу, Мишо осуществляет рискованное предприятие — спускается в пироге по Амазонке и ее притоку, Напо:

Амазонка не похожа на Напо, Напо медленно течет к Амазонке, Очень медленно, Скованный Приток, Невеселый. Амазонка не похожа на Напо, И над ней неизменно гуляет ветер, Ветер, ветер! Я сам из страны, где ветер. Там у нас даже нищим положен ветер, Воздух там несобран, он прыскает — вот и ветер. Там всегда его хоть отбавляй, он нам нужен как воздух — ветер! Если ты там вырос, Если тебя годами тер в пылких ладонях ветер … Я не думал, что так уж люблю свой край Разве только ветер… Вот ветер…

«Страна, где ветер» — вероятно, равнина вокруг Намюра. Эти чуть ли не ностальгические строки — взгляд из далеких и непохожих краев в сторону Бельгии, из которой он уехал навсегда, о которой писал, что «почти всегда чувствовал себя в Бельгии скверно, хотя сам бельгиец и по отцу и по матери», из которой отправлялся в далекие путешествия, «чтобы вытравить из себя родину… вытравить бельгийские привычки». Впечатления детства: «Бельгийцы были первыми человеческими существами, за которых мне стало стыдно…» А вот о пансионе, куда он попал в семь лет: «Вокруг были вонючие крестьянские детишки, и я не понимал ни их грубости и бесчувствия, ни их языка — они говорили по-фламандски — я его выучил, он стал моим вторым языком, на котором я говорил как на французском, если не лучше, — с тех пор я его забыл, но часто думаю на фламандском, по крайней мере мысли у меня не всегда напрямую облекаются во французские слова». Как-то Мишо сказал, что в юности подумывал писать по-фламандски. В коротеньком автобиографическом эссе «Кто это такой?» (1939) он определит себя так: «бельгиец, из Парижа». Бельгийское подданство стало для Мишо причиной немалых трудностей во время оккупации Франции во Вторую мировую войну: иностранцам не разрешалось свободно перемещаться по территории страны, и Мишо пришлось с октября 1940-го до июля 1943 года прожить в изоляции маленьком городке Лаванду на юге Франции. Только в 1954 году, уже будучи известным поэтом и художником, он получит французское гражданство.

Вернемся в 1930 год. После смерти родителей Мишо побывал в Турции, Италии, Северной Африке и наконец поехал в Азию — появилась книга «Дикарь в Азии». В 1936 году вышел его первый текст о воображаемых краях «Путешествие в Великогарабанию». Об этой книге, хотя и не только о ней, рассуждал Андре Жид в лекции «Открываем Анри Мишо», текст которой был опубликован в 1941 году. Лекция, намеченная на 21 июня 1941 года, не состоялась. Причиной тому стал не Мишо, а сам Андре Жид, к тому времени — давно знаменитый писатель. Организация «Легион ветеранов» («L'egion des anciens combattants», имеются в виду ветераны Первой мировой войны), созданная Петэном и сотрудничавшая с правительством Виши, объявляла Жида «имморалистом» (название одного из его романов) и обвиняла в поражении Франции в войне — и его лекцию запретили. Правда, в конце концов разрешение все-таки было получено, но тут писатель уже сам отказался от публичного выступления, чтобы «не способствовать разобщению французов» в нелегкий для страны момент. В письме к Валери в августе 1941 года А. Жид пишет, что ему помешали произнести невиннейшую из лекций, видя в нем «приверженца наслаждений», который в трудный час должен замолчать и скрыться. Брижитт Уври-Виаль, автор книги «Анри Мишо — кто вы?», считает, что маститый писатель Андре Жид был признателен молодому автору — Мишо — за свободу, которую чувствовал в его текстах, а сам со своей известностью уже не мог себе позволить. Текст несостоявшейся лекции Жида «Открываем Анри Мишо», выпущенный отдельной брошюрой, вызвал интерес читателей, и после этого о Мишо заговорили уже многие.

Некоторые исследователи утверждают, правда, что «настоящая слава» пришла к Мишо лишь после того, как в середине пятидесятых появились его книги об экспериментах с психоделиками. Хотел ли сам Мишо «настоящей славы», сказать трудно. Категорически

отказывался от интервью. Пытался скрыть от публики лицо — первые фотографии появились в газетах вопреки его воле. В 1946 году в беседе с корреспонденткой журнала «Минерва» (один из трех-четырех раз за всю жизнь, когда он согласился на подобие интервью) Мишо говорит: «Я иногда задаюсь вопросом, какое действие оказывают мои книги на читателей, которые к ним небезразличны. Трудно сказать точно. Мне неловко идти в „Нувель Ревю Франсэз“ и спрашивать досье отзывов в прессе — выяснять, что думают критики и какова моя аудитория. Она, конечно, небольшая, но, думаю, довольно постоянная». Потом, когда аудитория уже явно расширилась, он отказался издаваться в солидной академической серии «Библиотека Плеяды» — не хотел «выставлять напоказ» свои тексты, собранные вместе, заранее опасаясь тиражирования, как он писал, «своего личного дела, в котором окажешься запертым — одно из самых гнусных ощущений, которые мне доводилось испытывать, я с ним я боролся всю жизнь. Отбрасывать, сокращать, а не собирать вместе — вот каким будет мой идеал». Не соглашался он, впрочем, и на массовый общедоступный карманный формат. Причины своего нежелания объяснял так: «ко мне нужно прийти», «меня надо заслужить». На первый взгляд это кажется рисовкой, но потом понимаешь: общедоступные многотиражные издания — составляющая литературной моды, а Мишо со своей уже сложившейся репутацией и рискованными экспериментами с наркотиками имел все шансы заделаться этаким «гуру» для массового употребления, «культовым автором», и его самого такая перспектива, как видно, приводила в ужас. В 1965 году ему присудили Национальную премию Франции по литературе. Мишо от нее отказался и потом всегда отказывался от всех литературных премий, например, в 1982 году — от премии Антонио Фельтринелли, присужденной ему итальянской Академией наук. Отношение к литературным наградам у него было сложным: он смолоду страдал от безденежья, бедность не позволяла ему удовлетворить страстную тягу к путешествиям, к тому же, как свидетельствуют его письма, он не без трепета относился к своим книгам, не мог дождаться их публикации, боялся, что кто-то похитит его идеи раньше, чем книги придут к читателю… Несмотря на это, литературная «сцена» и участие в «литературных событиях» были для него категорически неприемлемы. Вот как он сам сформулировал свое отношение к премиям в одном письме, которое, между прочим, опубликовал в литературном журнале «Комба» («Битва»): «Я бы еще извинил некое собрание, которое, посовещавшись тайно в темном подвальчике, направило бы мне, не указывая от кого, значительную сумму в знак одобрения. Можно было бы приложить хвалебное письмо — коротенькое, но дающее простор воображению…» Кто-то счел позицию Мишо кокетством, друзья же видели здесь один из парадоксов его натуры: он отказывался от наград, но в то же время отнюдь не безразлично относился к похвалам, если только в его глазах они выглядели подлинными — например, к частным или вообще анонимным отзывам… Вероятно, его отказ от «медиатизации» — протест против публикации фотографий — и отношение к премиям объяснялись желанием защитить свой покой, а также сохранить ауру, которую создают загадочность и сдержанность.

Анри Мишо получил признание не только как поэт, но и как художник. До 26 лет он, как сам пишет, «ненавидел живопись и вообще рисование как занятие». В 26 открыл для себя Пауля Клее, Макса Эрнста, Джорджо де Кирико и начал рисовать — сначала акварелью и тушью. Одна из причин, из-за которых он взял в руки кисть, — недоверие к громоздкой махине языка, к накопленным за века литературным приемам, стилистическим нормам, словом, к тому множеству рамок, за которые не положено выходить пишущему. У художника ограничений меньше: система образов не настолько разработана и кодифицирована, художника не опутывает такая тесная сеть ожиданий, привычек и правил. Мишо-художник начинает с жутковатых лиц, придумывает знаки, алфавиты, пятна. Особая, более поздняя часть графики Мишо — рисунки, связанные с мескалиновыми опытами. В 1936 году он начал использовать гуашь. В этом же году вышла его книга («Между центром и нигде») — первая, которую он иллюстрировал собственными рисунками. В 1938 году в галерее Пьер была устроена первая выставка его гуашей. На афише значилось: «Поэт стал художником». Владелец одной из галерей, где выставлялись его работы, говорил Мишо, что тот — «большой художник, вот только жаль, что еще и писатель. Это сильно вредит вашим картинам». Мишо огорчался и спорил. После 1954 года его выставки организуются не только в Париже, но и в Нью-Йорке, Сиэтле, Брюсселе, Лондоне, Франкфурте, Венеции, Стокгольме, Турине, Риме и Мюнхене, а в некоторых из этих городов они устраивались и не один раз. Первая крупная ретроспектива Мишо прошла в 1964 году в Амстердаме. Затем последовали большие экспозиции в Лондоне, Париже и Нью-Йорке. Конечно, отношение к работам Мишо, которые удивляют даже на фоне нефигуративного искусства XX века, было и остается разным. Кто-то — как правило, это люди, имеющие отношение к художественному миру, — ценит его картины как самостоятельные произведения искусства. Кто-то считает, что, хотя его рисунки и не являются прямыми иллюстрациями к его текстам, но воспринимать их нужно вместе, как целое, как взаимодополняющие вещи. Например, Мишель Бютор в книге о Мишо «Бесстрашный сейсмограф» [82] пишет: «Живопись — средство продвинуть вперед язык, а язык — средство достичь успехов в живописи. Только во взаимосвязи между ними можно распутать некоторые узлы».

А вот как сам Мишо объяснял, чего он ищет в живописи:

«Честертон, которого не удовлетворяли сельские пейзажи и коровы на этих пейзажах, сказал: „А вот мне бы хотелось написать душу коровы“.

Существует некий внутренний облик, фантом, который надо бы научиться изображать, а не нос, или глаза, или волосы — не то, что снаружи… и часто бывает не важнее подметок.

…

Получается, что если бы я любил всякие, „-измы“ и хотел стать вождем нескольких индивидов, я бы основал в живописи школу под названием „Фантомизм“.

Еще я рисую цвета этого фантома. Так, например, розовыми могут быть не только скулы или губы, но и то место, где в человеке средоточие огня».

Похоже, что именно об искусстве такого рода писал в своем дневнике известный французский собиратель живописи, друг Пикассо и многих других художников, Жан Планк: «Нет ни уродливого, ни прекрасного. Их не существует. Есть только загадка, магия, и ужасное может отражать эти вещи ничуть не хуже прекрасного. Только если полностью довериться инстинкту и не вмешивать в дело разум, возможно выразить то, что заключено у нас внутри, по-настоящему внутри…»

Об этом же писал Мишо в 1954 году в эссе «Приключения линий», посвященном одному из его любимых художников — Паулю Клее: «Чтобы проникнуть в его полотна, причем разом… достаточно быть избранным, сохранить в себе сознание того, что мы живем в мире загадок, а значит, и общаться с этим миром лучше всего тоже загадками».

К сожалению, мы не можем воспроизвести в этой книге работы Мишо-художника во всем их разнообразии: акварели, гуаши, литографии, растушевки… Цветные репродукции нескольких его картин вошли в книгу «Анри Мишо: поэзия, живопись» (М., 1997), выпущенную к его московской выставке.