Полк прорыва
Шрифт:
— Вы инженер? — спросил Огульчанский.
— Нет, филолог.
— Хорошо, ройте. В любой обстановке надо тщательно замаскироваться. А подступит ночь, мы себя покажем! Так, что ли?
— А как же иначе!
И опять в его словах командир полка уловил насмешливые нотки. Но не отчитывать же того, кто несколько часов назад, может, спас тебе жизнь?
Для машин были сделаны капониры и над ними натянуты маскировочные сетки, поэтому маршал Хлебников не сразу бы заметил оборону полка, если бы полковник Огульчанский, переполошившись от неожиданного появления
Хлебников вышел из машины, поздоровался с ним, осмотрелся, увидел, что оборона делается круговая, остался доволен.
— А как люди себя чувствуют?
— Отлично, товарищ маршал.
— Так уж и отлично? После такой ночи. — Маршал пошел вдоль окопов. Солдатские головы, будто по команде, попрятались. Никого, только свежие бугорки: брустверы не совсем еще сливались с пустыней, были желтее песков.
Но вот показалась каска и не скрылась. Полковник Огульчанский поморщился и махнул рукой, но ефрейтор-«филолог» ничего не замечал, а представляясь Хлебникову, назвал его не маршалом, а генералом. Тут же поправился, но все равно…
— Не беда, — сказал Хлебников. — Не часто им приходится видеть генералов и маршалов.
— Впервые, товарищ маршал! — сказал ефрейтор.
Огульчанский показал ему пальцем на губы: мол, слишком разговорчив ты, парень.
Маршал спрыгнул в окон, встал рядом с ефрейтором.
— А позиция у вас неплохая. И окопчик укреплен саксаулом. Похвально, земляк.
— Откуда вы знаете, что я из Москвы?
— Догадываюсь.
— Он у нас толковый боец, — сказал Огульчанский. — Сегодня спас меня в овраге…
Подошли к пулеметчикам, остановились.
— Устали? — спросил Хлебников, хотя сам видел, зачем об этом спрашивать. Солдаты молчали, они стеснялись признаться маршалу, что устали, но и ответить «Нет!» тоже не могли — это прозвучало бы по-детски. Больше чем устали!
— Ничего, солдат есть солдат! — сказал Огульчанский.
И опять маршал заметил:
— Мы не только солдаты, товарищ командир полка. Мы и не машины. Мы — люди! И у нас все должно быть как у людей.
При беседе с другими солдатами Хлебников узнал, что полк только сейчас готовится завтракать, а уже время обеда.
— Н-да… Извините, — сказал он.
За что извинился? За просчеты того, кому положено заботиться, чтобы солдаты не только рыли землю и вели огонь, но и были сыты, здоровы, в хорошем настроении.
Хлебников перешел на другой фланг обороны полка. Здесь солдаты еще торопливо рыли. В одном из окопов на коленях стоял солдат, без рубашки, обожженная солнцем спина краснела.
— Сынок, ты бы рубашку надел. Да и машешь лопаткой, как веслом, все слетает.
Солдат разогнулся, руки по швам.
— Дай-ка мне лопатку, — попросил маршал. Поплевал на ладони, усмехнулся: — Может, у меня тоже не получится, но когда-то сержант Иванов учил нас делать вот так…
«Ну, влип маршал! Опозорится», — подумал Огульчанский. Он никак не хотел, чтобы маршал брал из рук солдата лопатку. Но Хлебников стал рыть уверенно, неторопливо и споро.
— Получается! —
сказал солдат. — Разрешите, теперь я попробую.— Держите, — и маршал передал ему лопатку.
Маршал уехал, полковник Огульчанский, смеясь, перекрестился:
— Обожаю начальство, но не тогда, когда тебя воспитывают.
После того, когда полку сообщили, какая перед ним стоит задача, и батальоны были построены, неожиданно снова появился маршал. Подъехал и заговорил прямо с машины:
— Солдаты! Вы сейчас находитесь не просто в пустыне, это тоже земля советская! Здесь под красными знаменами дрались полки Фрунзе!.. Сами видите, не легко воевать в песках. Но кто знает, может быть, нам придется когда-нибудь сражаться на земле, которая будет и пострашнее этой пустыни. Помните, что любая минута может быть началом боя. Готовы ли вы к этому?
Долго над песчаными холмами носилось многоголосое «ура!». Будто под Сталинградом, когда наши войска окружали армию Паулюса, или перед контрударом на Курской дуге.
Батальоны тронулись.
И вдруг все стали смотреть на небо. У горизонта, в проеме облаков, очень четко вырисовывалось странное отражение: двигались танки, бронетранспортеры, ракетные установки на гусеничном ходу, штабные машины.
«Вот так было и при Ватерлоо», — подумал маршал. Он читал об этом: люди могли за много миль наблюдать знаменитое сражение.
Вскоре облака сомкнулись — все исчезло. Лишь высоко в синеве сверкающей рыбкой вибрировало перо какой-то птицы. Откуда оно взялось здесь?
Пустыня. Серый горячий пепел. Местами желтый, местами красноватый. Или черный. И не верится, что все живое здесь убито солнцем. Светилом жизни!
А может, и правда, не солнце лишило эти края красоты? Может, под этим пеплом во глубине погребены дремучие леса и хлебородные нивы, остатки великой цивилизации, которую человек вдохновенно возвел и затем в какие-то секунды уничтожил. Вместе с собой. Может, у него в ту пору была сила, равная нашей термоядерной?
Мертвая тишина. А кажется, кругом раздаются какие-то голоса — взывает пустыня! Бездыханная ширь, где не дороги, а тропы. По ним шла теперь могучая техника двадцатого века, и вели ее люди, которым покорились льды полюса и каменные плоскогорья, ничем уже этих людей не удивить, и только, может быть, сами для себя они оставались загадкой.
Позади оказались сотни километров, войскам приказано было остановиться, снова развернуться и окопаться. Шорников подошел к майору Сорокину:
— Как дела, комбат?
— Бывают и хуже. После того купания в овраге несколько человек заболело. Да я и сам еле хожу. Но ничего! Ты взгляни!
Как же это он раньше не заметил — стены отрогов ярко полыхали! Нельзя было оторвать глаз.
«Так вот они какие, тюльпаны!»
Вернувшись в штаб полка, Шорников наткнулся у штабной палатки на полковника Огульчанского.
— Отдохните, товарищ заместитель, — сказал полковник, уступая место на коврике. — Пока все хорошо. Дождемся ночи, войдем в прорыв, вот тогда погуляем по пустыне.