Чтение онлайн

— Комиссар!

Узнают себя и многие офицеры, бывшие в то время в штабе корпуса. Им повезло: встали рядом с комкором и попали в объектив.

Атака! В пыли и дыму ползут танки, через них бьют «катюши». В ужасе бегут немцы. Плетутся в плен их колонны — офицеры впереди, смотрят нахально, будто вышли на плац помаршировать. Видно, что Сибирь их не страшит: они отвоевались, не предвидят никакой опасности. На целые километры колонны солдат.

— Сволочи! Дайте мне автомат! — закричал кто-то за спиной Шорникова. — Мало я вас, фашистов, на тот свет отправил! Мало!

В

полумраке ему ответили:

— Очнись, Шамисов! Война ведь давно кончилась.

— А для меня она не кончилась! И никогда не кончится! И для детей моих, и для внуков!

Шорников знал, что родителей Шамисова каратели расстреляли еще в сорок первом году в Белоруссии.

Позади кто-то запел:

Речка движется и не движется, Вся из лунного серебра…

Но песню не поддержали, и она погасла. А на экране продолжали греметь и извергать огонь дымящиеся стволы.

— Мне почему-то кажется, что все это было не с нами, — сказал Морозов. — Или мы родились дважды?

— Да, мы только теперь начинаем понимать, какую судьбу уготовила нам история.

— Обидно будет, если мы после этого разъедемся по домам и посчитаем, что нам уже вместе делать нечего.

На полотнище попрыгал и застыл кадр: молодой красивый капитан сидит на бруствере окопа и улыбается. Свертывает папироску. На коленях автомат, за голенищем сапога алюминиевая ложка. На ремне две лимонки — нанизаны прямо на предохранительную скобу.

— Признавайтесь, кто это такой красавчик? — спросил маршал.

— Кажется, это я, — смутившись, ответил Неладин. — На подходе к Одеру было.

Аппарат снова затрещал, пленка побежала. Шорников, пригнувшись, подошел к Неладину — как раз рядом с ним освободился стул. Обнимая Шорникова, Неладин чуть не опрокинул свою коляску.

— Коленька! А я думал, что никого из своей роты так и не увижу! — не выпускал он его руку. — Рассказывай.

— Потом, пусть кино кончится.

— Помоги мне отъехать в сторону.

Шорников откатил его к колонне, где можно было, не мешая никому, поговорить.

— Ну, рассказывай, как живешь?

— Как живу? Скверно! — засмеялся Неладин. — С моим ли характером в этой коляске волочить свое тело! А так — ничего. Потихоньку работаю — кадровиком на заводе. Семьи, правда, не завел: не хочется обузой быть. А в святую любовь не верю! — Он по-прежнему шутил, будто им было, как и в ту пору, по двадцать.

Узнав, что Шорников работает в крупном штабе в Москве, Неладин сказал:

— Значит, я тогда не прав был. Но ты не обижаешься?

— Конечно, нет.

Став начальником штаба, Морозов решил сделать своим помощником Шорникова. Он знал, что командир роты Неладин будет упорствовать, потому сам отправился на передовую. Полз по-пластунски через поле, долго лежал в канаве, когда его заметили и начался обстрел, наконец добрался до траншеи, в которой сидели солдаты. Они ужинали, ели перловую кашу. Предложили майору чай, но налили водки. Поставили перед ним котелок:

— Рубайте!

После ужина Морозов решил

посмотреть, где находятся немцы. Шорников подвел его к трофейной подзорной трубе:

— Полюбуйтесь, пока солнце не зашло.

Немцы были совсем рядом. Через подзорную трубу казалось, что до них можно дотянуться рукой. Они тоже ужинали, сидели группками. Возле одной группки овчарка что-то вылизывала из котелка.

— А почему у них собака?

— Видимо, просто приблудилась.

— Очень близко сходятся траншеи.

— Вот и хорошо! Не придется далеко бежать, когда начнется атака.

Прибыл ротный Неладин. Злой. Небрежно доложил начальнику штаба и стал закуривать.

— Послал бы я вас ко всем чертям, если бы не уважал! — сказал он. — Ну, где это видано — снимать офицера с передовой! Оголять оборону!

Из угла траншеи кто-то крикнул:

— Тише вы, товарищи командиры! А то немцы нам порядок наведут.

Неладин стал уговаривать Шорникова:

— Неужели ты правда сможешь покинуть свою родную «третью непромокаемую»? Здесь же ты — командир! У тебя все впереди. А там? Я бы никогда не согласился быть на побегушках. Меня хоть озолоти, я бы строя не покинул! А теперь решай сам.

Неладин почти убедил Шорникова. Но ведь и с Морозовым они уже договорились! Тот тоже уговаривал. Да и самому Шорникову хотелось поработать в штабе. Его давно тянуло туда, только он не сознавался.

— Не обижайся, ротный, хочу попробовать другого хлеба. А штаб батальона — та же передовая. Вместе будем, когда начнется наступление.

— Слишком горьким он будет для тебя, этот новый хлеб. Но я тебя уже больше не держу. Отпускаю, только с условием — помни, из какой ты роты! Третья для тебя всегда родным домом будет. Если не понравится в штабе, возвращайся.

Когда роте Неладина было приказано первой высадиться на западном берегу Одера, в районе Зееловских укреплений, Шорников попросил комбата послать его тоже — представителем от штаба.

— Лишний орден хочешь заработать? — спросил комбат.

— Да.

— Не шути. Боишься за друга? Лихо ему там будет.

Если бы следом за ротой капитана Неладина удалось переправиться другим подразделениям, был бы сейчас Неладин Героем Советского Союза и, может быть, командовал дивизией или корпусом, ждал генеральского звания. Но вот сидит человек в коляске, не сумел, как Мересьев, стать на протезы. Слезы на глазах еще не высохли — больше всех рад этой встрече. И он действительно счастлив: считали погибшим, а живет!

— Слава гвардейцам-сталинградцам!

И на Волге в ту зиму вот так же кричали. Когда зажали гитлеровские дивизии в кольцо. Подошел Огульчанский:

— Что вы уединились, друзья? Прошу к столу.

Они подкатили коляску туда, где сидел Морозов.

— Давайте выпьем за тех ребят, которые лежат под Сталинградом и на Зееловских высотах, — предложил Шорников.

Когда выпили, Огульчанский заметил:

— Между прочим, у нас сейчас о мертвых говорят больше, чем о живых.

— Они для нас не мертвые! — опустил на стол свой единственный кулак Морозов. — Они для нас больше, чем живые!