Полк прорыва
Шрифт:
— Потерпи немного, скоро приедем, — говорит мне кто-то. И обращается к другим: — Танкисты народ живучий, — может, и выживет. Броня горит, а они нет.
Не всегда бывает так, дружок. Горим и мы.
Я понял, что мы подъехали к штабу полка и что здесь идет бой. Сильно гремело, и дым разъедал носоглотку. Нам кричали:
— Куда вы претесь! Не видите, что ли?
— А куда же нам?
— Назад! Убирайтесь отсюда к чертовой матери!
— Не ори, у нас убитые. И раненые.
Водитель стал задним ходом отгонять бронетранспортер, потом куда-то побежал и явился вместе с нашим полковым врачом. К Диме Чернову
— До свадьбы заживет. То ранение у вас было серьезней.
Он сказал, и мне стало легче. А может, от таблетки. Я почувствовал в себе какие-то ничтожные силы. Но болела рана на груди, и огнем горела кожа на животе. И все же это была не та гнетущая боль, когда ты в неясности. Теперь я верил — выживу. Если в наш бронетранспортер не попадет какой-нибудь шальной снаряд или мина. А они рвались кругом, и часто рядом.
Меня стали переносить в санитарку, и я увидел, где мы и что вокруг делается. Жидкий лесок весь изрублен. Кое-где только желтеет трава, а остальное все черное. И дымится. Горела штабная машина невдалеке, от кузова рации остался один остов. Возле никого не было.
На опушке стояли, отстреливаясь, ИС. Несколько машин. Как всегда — спокойно, если смотреть со стороны. Пока будет в целости хоть одна машина, немцы здесь не пройдут.
Один из танков переходит с правого фланга на левый. Из башни высовывается чья-то богатырская фигура в черной прорезиненной куртке. Кажется, это Глотюк.
— Уезжайте немедленно!
— Постойте, — за все время я выдавил из себя единое слово.
— Вам плохо? — спросил врач.
— Нет, ничего. Я хотел спросить у вас… Где Марина?
— Я не советовал бы вам волноваться.
— Но все-таки. Будьте человеком.
— Уезжайте!
— Кажется, в их машину попала мина, — сказал кто-то из раненых, которых грузили в санитарку.
Мина… Она же дает две тысячи осколков.
Но, может, ее в это время у рации не было?
— А я видел, как какая-то девушка перевязывала раненых. Блондинка.
— Нет, это не она.
Мои глаза закрылись сами собой. И я почувствовал, что горю в танке, нет сил открыть люк. А когда вскоре пришел в себя, вспомнил, что не простился с Димой Черновым, не поцеловал его. Похоронят мальчика где-то в братской могиле.
В санитарке было полно раненых. И сидели, и лежали, как я. И только стоны.
31
По пути в нашу санитарку положили еще одного раненого — капитана из разведотдела корпуса. Сидел на церковной колокольне, наблюдал за танковым боем, снаряд угодил в колокольню, и его не только ранило, но посекло лицо мелкими кирпичными осколками — оно все в красных пятнах. Но глаза целы, и он смеется, шутит, почти счастлив.
— Ногу ушибло и что-то засело под ребром, но врачи разберутся, — подмигивает он мне. — А у тебя, старшой, что?
— Тоже малость задело.
Я спросил у него, что он видел с колокольни, как дерется наш корпус. Удастся ли немцам продвинуться?
— Сомневаюсь. Но, видимо, не зря сам комкор вместе со мной на колокольню залез. Хорошо, что он сошел немного раньше, а то бы и его,
как меня.— Но как вы могли допустить…
— Наоборот, я перестал бы его уважать, если бы он показал себя бабой. На войне каждый должен быть солдатом. Смерть храбрых щадит! С колокольни все было видно как на ладони. Генерал особенно восхищался какой-то небольшой группкой, что вышла к границе у озера Черного Дрозда.
— Где, вы сказали?
— У моста. Наши танкисты столько немецких танков сожгли, что их на целый год переплавлять хватит.
Я хотел приподняться, но сестра не разрешила:
— Лежите, вам нельзя вставать.
Капитан поворачивает лицо в мою сторону. Пилотка его лежит рядом с головой на носилках, кирпичная пыль, въевшаяся в тело, кажется, тает, а может, он потеет. Волосы прилипли ко лбу, пропыленные, желтые.
— Тебя как величать? — спрашивает он.
— Василием.
— Я тоже Василий. И тоже танкист. Поэтому я как увижу танкиста, так готов его расцеловать… Не повезло нам, дружище. Наши гвардейцы по самой Германии пойдут, а мы с вами будем валяться на госпитальной койке. Но я сбегу! Честное слово, сбегу, я так и сказал генералу.
— С колокольни далеко было видно?
— Почти пол-Европы. Все боевые порядки нашего корпуса и даже соседей. Они тоже отбивают атаки с большими потерями… День солнечный. Правда, все заволокло дымом, но различить можно, где свои, где чужие. У нас глаз наметан… Это вы там с «тиграми» дрались? Я догадался.
— Мы. Но я плохо рассмотрел…
Он протянул руку и пожал мою…
Видимо, интересная служба у капитана, но не знаю, завидовать ли ему? Все-таки он наблюдает за нами! И восторгается…
— На подходе две наши свежие армии. Немцы и не подозревают, что их ждет.
В машине сразу наступило оживление.
— Неужели правда?
— Сам слышал от командира корпуса.
— Тогда порядок. А то у немцев там был сильный танковый кулак.
Капитан ответил:
— Перевес в силе быстро меняется. Я ведь не шучу насчет двух армий. — Он улыбнулся и сжал губы, они тоже были у него в крапинках кирпичной пыли. Из некоторых крапинок сочилась кровь.
Я спросил у капитана, знает ли он что-нибудь о тяжелом танкосамоходном полке.
— Которым командует Глотюк?
— Да.
— Полк уничтожил более сорока танков. Но и сам остался почти без техники.
Вот это Глотюк! Я верил, что он покажет себя. Он из таких: или грудь в крестах, или голова в кустах.
В санитарке душно. Кто-то тихим голосом просит:
— Откройте двери.
— Пыли будет много. И так не продохнуть, — возразили ему.
И все же сестра открывает на минуту дверь, потом опять закрывает.
Все еще слышна канонада. Навстречу нам, к передовой, движутся новые самоходки. Красавицы! И опять сердце начинает учащенно биться.
Капитан продолжает говорить о танковом сражении. Я его рассеянно слушаю — не засыпаю, а просто слабею. Мне уже трудно слушать, я улавливаю только отдельные фразы:
— Ночью была наша контратака… Немцы побросали технику и разбежались… Им готовят новый котел… Я не спал двое суток…
«И я тоже. Но не беда, в госпитале отоспимся».
Потом он кричит в бреду:
— Уйдите все с колокольни! Сейчас нас накроют… Промахнулись, гады! — и захохотал.
Сестра положила ему на лоб руку.