Похищение Европы
Шрифт:
Энергично подваливают двое томнооких юношей лет по двадцать пять. И темноволосых. Один плечистый, высокий, кривоногий. Второй поменьше ростом, пошире, с тяжелой задницей. Останавливаются чуть в стороне, осклабившись, разглядывают веселящуюся стайку, быстро переглядываются.
Высокий подходит ближе и с сильным кавказским акцентом говорит, явно не ожидая отказа:
– Возьмите с собой, крали!
Стайка замирает, галдеж прекращается на секунду, и тут на станцию, за моей спиной, воя, врывается поезд. Поэтому я не слышу ответа. Но вижу, как краснеет высокий и как подскакивает с разъяренной рожей тот, что покрепче. Стайка визжит, перекрывая даже вой уходящего
Вижу яростное лицо того, что с тяжелой задницей. У него и рожа вдруг становится как задница. Наподобие макакиной – с синеватыми прожилками сверху вниз, вокруг носа. Кулаки сжаты, костяшки аж побелели.
Высокий направо и налево лупит длинными ногами. Народ, вывалившийся из пришедшего от «Проспекта Мира» поезда, в панике разбегается. Визг, вопли.
У меня темнеет в глазах. Мне в моем метро никогда не тесно, а тут вдруг сразу стало тесно. Я даже забыл про ненавистные пионы. Сам не помню, как оказался между этими двумя. Успеваю перехватить ногу высокого и резко высоко ее задираю, размахиваюсь своей ногой и бью его в пах. Бежевый тяжелый ботинок на высокой шнуровке – это мощное оружие. Попал метко. Он летит на спину и тут же сжимается на полу в комок, как томный эмбриончик.
Слышу за спиной гортанный всхлип и рычание, поворачиваюсь резко и приседаю. Тяжелый кулак пролетает над моей головой. Мигом выпрямляюсь и бью лбом в крупную переносицу. Попадаю опять метко, эффективно. Он тут же валится на грязный, истоптанный пол и мгновенно заливается бурой кровью.
Сзади кто-то грубо хватает меня за ворот и тянет назад. Сильная рука, неумолимая. Я пытаюсь вывернуться, пионы, переломанные белые головки, летят на пол, рассыпаясь на лепестки. Успеваю скосить глаза за спину – это местный, подземный, страж порядка в фуражке с низкой и серой, словно остывший блин, тульей. Сам он рыжий, огромный, с бесцветными, пустыми глазами. Вдруг он, ойкнув, приседает и отпускает меня. Я вижу, что за его спиной стоит разъяренная тигрица – шатенка в зеленом свитере. Она успевает опустить ногу, и я понимаю, что несчастному менту досталось так же, как от меня высокому.
– За мной! – взвизгивает тигрица, и я тут же подчиняюсь ее воле.
Мы едва успеваем заскочить в закрывающиеся двери. Тяжело дышим, прижатые друг к другу потной толпой. Я поднимаю руку – в кулаке зажаты обрезанные, словно ножом, стебли пионов и тонкая бумажная обертка.
– Я же сказала – терпеть не могу пионов! – она вдруг смеется, эта тигрица. Толпа толкает ее на меня, и я, не выпуская из рук стеблей, чуть пригибаюсь и целую ее в правильный носик.
Она не отстраняется. Нас покачивает из стороны в сторону, на нас косятся, потому что многие видели, как мы бились на платформе, в тупичке.
– Закладку взяли?
– А как полное имя Пани?
– Прасковья.
– А я думал Параскева.
– Это одно и то же.
– Я не взял записку.
– Почему?
– Чтобы еще раз увидеть вас.
– Иди ты!
– Я знаю, как вас зовут. Не повторяйте больше.
– Она смеется. – У нее, у этой тигрицы, оказывается, не всегда злые глаза.
– Почему ты вмешалась? – перехожу тоже на «ты».
Мы ведь почти на брудершафт только что подрались, поцеловались. Звон бокалов не обязателен.
– Потому что мент бы тебя уволок в свою преисподнюю, – отвечает она, – А эти за мизерную плату узнали бы, где тебя потом искать.
– Они девок лупили…
– Это я не видела. Я видела, как ты их лупил. Я этим же поездом приехала.
Едем
молча. Она поднимает на меня глаза.– Ко мне нельзя. Там Паня. Увидит, опять станет записки писать, что всех прощает.
– Я на Самотеке живу. Выйдем на «Белорусской»? А оттуда пешочком, по Лесной, по Палихе, к старой Божедомке. Там Достоевский родился. Это не очень близко, но мы ведь дойдем?
Она кивает и прижимается ко мне.
– Я ненавижу цветы, – шепчет она мне, – особенно пионы.
Цветы, которые мы оба любим
– У меня так почти никогда не бывает, – она лежит головой на моей груди.
– Как у тебя не бывает?
– Вот так. Чтобы сразу. Нужно хотя бы дня три. А лучше – четыре.
– Нас свела суровая действительность. С нее спрос.
– Нас свела Паня. Но с нее не спросишь. Разревется, как обычно.
Я наощупь мну ее грудь. Ее очень много, но мне недостаточно просто трогать ее и смотреть. Эдит понимающе вздыхает и уступает мне всем телом. Я у себя таких сил не подозревал уже очень давно. Наверное, это после драки. На меня драка всегда как на других спиртное действует – хочется продолжать и продолжать. Но это хорошая ей замена. Однако продолжать все равно хочется. Хорошо, что нет сопротивления.
Мы уже сидели на моей кухоньке и хлебали чай с вафельным тортом. Его у меня осталась половина.
– У тебя есть что-нибудь покрепче?
– Сейчас будет.
Я быстро выхожу из кухни, одеваюсь за положенные в армии сорок пять секунд и еще через пятнадцать секунд выбегаю из подъезда. Через пятьдесят секунд я в стекляшке – палатке, в которой хозяйничает старый армянин Армен Джанаян, говорят, бывший опер из ереванского уголовного розыска. В течение ближайших сорока секунд у нас происходит следующий разговор:
– Один пить будешь?
– Что ты, Арменчик!
– Друзья придут?
– Что ты, Арменчик!
– Женщина?
– Женщина.
– Скоро?
– Уже есть.
– Уже было?
– Уже было.
– На тебе наш коньяк.
– Не хватит денег. Дай вина.
– Подарок. А вино купи.
За двадцать секунд покупаю вино и беру коньяк.
– Коньяк сейчас, – распоряжается Армен, – А вино завтра. Это – закон!
Киваю и ухожу. До подъезда те же пятьдесят секунд, пятнадцать на подъем, на раздевание десять секунд, еще четыре секунды, и я захожу на кухню.
Тигрица Эдит спит, сидя в моем халате, распахнувшись донага, откинув назад шатенистую голову. Грудь упоительна! И все остальное! Очень видно и очень мило.
Она сильно изменилась за прошедшие 4 минуты 9 секунд: жутко похорошела. Я осторожно ставлю бутылки на стол и присаживаюсь на корточки перед ней. От ее запаха дурею, закатываю глаза.
– Ты где был так долго? – это она говорит, очнувшись.
– В командировку ездил.
– Куда?
– В Ереван. К Армену Джанаяну.
Она берет в руки вино и вертит перед глазами бутылку.
– Ты был в Чили.
– Это на обратном пути.
Она вертит перед глазами пузатую коньячную бутылку и кивает.
– Это верно. Не врешь. В Ереван залетал.
– Я никогда нет вру. Только немного фантазирую.
– Сейчас будем пить подарок из Еревана. А завтра – из Сантьяго. Так будет правильно. Ты это знал?
Я поднимаю ее на руки и вдруг понимаю, что мне очень легко, как будто я всегда ее носил из кухни в комнату. Она прихватывает за горлышко коньяк, как будто ее действительно всегда так носили и она тоже знает, что надо взять с собой в далекий путь. Мы уже в постели.