Чтение онлайн

Письмо Лейли Меджнуну

Ответное послание Меджнуна на письмо Лейли

О том, как отец нашел в степи безумца Меджнуна и уговорил его вернуться домой

Кто начал эту книгу в добрый час, Продолжил так правдивый свой рассказ: По милом сыне убивалась мать, Отец не в силах был уже страдать, Хотя решил: непоправимо зло, — Стремленье к сыну верх над всем взяло. Быть может, думал он, безумный сын Над скорбью сжалится его седин, И плач родительский, истошный крик Безумья свяжет, может быть, язык, Язык отца найдет сто тонких слов, И вновь Меджнун войдет под отчий кров… Решил: надежда сбудется его! И повезла верблюдица его В пустыню, и прошло немало дней, И груду серых он нашел камней, Он жалкие развалины нашел, Он сына, опечаленный, нашел! Безумному развалины сродни: Он был разрушен больше, чем они. Чем занят он, отшельником живя? То убивает жалкого червя, То под горою глину роет он, Столбы из этой глины строит он, То голову посыплет прахом он… То, одержим внезапным страхом, он Садится быстро на стену верхом, Трясется весь в отчаянье глухом, Кусает ногти, рукава жует… То запоет он, как сова поет, И молкнет, обессиленный, потом, От пыли чистит филина потом, И, дерзкая, познав свои права, Ему садится на руку сова, Садится филин и глядит вперед, Рога о голову Меджнуна трет. Господь раненья в голову нанес, — На ней ранений больше, чем волос. В глазах окровавлённых — сто сучков, Их больше, чем ресничных волосков. Черты на крыше выведет впотьмах, Из этих черт невольно выйдет: ах!.. И был отец несчастьем сразу смят, Сыграло с ним страданье, сделав мат! Воскликнул он: «Подобие чего Вот это загнанное существо? Ужели человеком назову? Ужели сына вижу наяву?» Отшельник страшен был, а шаг тяжел, И все ж отец к Меджнуну подошел. Но в сторону безумец отбежал, Как будто страх отец ему внушал, Как будто им сыновний долг забыт. Заплакал тут седой отец навзрыд: «О, должен ли меня страшиться ты! О, сердца моего частица ты, А сердце потеряло ранам счет!» И понял сын: отец его зовет, И встречей счастлив он с отцом родным, И, вздох издав, упал он перед ним. Отец нагнулся, поднял сына он, С Меджнуном слился воедино он. И крепко два страдальца обнялись, Как буквы однородные слились, [84] В смятении кричали каждый миг, И это был печали страшный крик. Когда же улеглась тоска сердец, Воскликнул так дряхлеющий отец: «Несчастный сын! Ты — часть моей груди! Сердечных ран моих не береди! Ты плоть моя: ты ранен — ранен я, Ты бездыханен — бездыханен я. Еще не начинались дни твои, А кровь твоя текла в моей крови. Я требовал тебя в мольбах своих, — Кормил голодных, одевал нагих, С молитвою ложился и вставал И милостыню бедным раздавал. И я тебя нашел на склоне дней, Ты стал единой радостью моей. Сто капель крови я терял, пока Ты насыщался каплей молока. Колючка малая в твоей ступне Вонзалась острым жалом в печень мне. И свет наук твои глаза привлек, — Тебя на первый я привел урок, Чтоб с добрыми ты чувствами дружил, С науками, с искусствами дружил, Чтоб знание, достоинство и честь Сумел ты самым высшим благом счесть. Когда ты уходил и приходил, За каждым шагом я твоим следил. Я думал так: настанет мой черед, От Истинного смерть ко мне придет, Как некогда к родителям моим, — Таков удел, назначенный живым, — Тогда жилище взглядом обведу, Тебя с собою рядом я найду, — Ты будешь то в ногах, то в головах, И я легко земной покину прах. Когда простится с бренным телом дух, Увидишь: дней моих огонь потух, — От горя скрутишься веревкой ты, Забьешься бабочкой неловкой ты, Мне рай твоя молитва отопрет, Тобою озарится мой народ. Я думал: встречу смерть свою светло, Мое в народе имя не мало, И не мала и не пуста казна: Чужому не достанется она. Не даст наследник расточаться ей, Не устремятся домочадцы к ней, Не страшен ветер моему шатру, Найдется крепость моему добру, Мой дом родной не будет знать невзгод, И в радости пребудет мой народ… И время наступает: я умру. Ночь тягот мчится к моему утру, Сменило утро смерти ночь мою, И я обличье смерти узнаю. Свеча моя вот-вот

сгореть должна, Один твой вздох — погаснет вдруг она. Душа вот-вот отправится в полет, Один твой крик — и крыльями взмахнет. Ты не был волен в том, — не прекословь, — Что пала слабая душа в любовь, Но есть конец, пойми, для всяких дел, Но есть для каждой гибели предел. Иль не видали мы людей любви? Иль не топтали мы путей любви? Кто в битве с нею голову сложил, Тот разума презренье заслужил, Тот не утонет, кто в пучине вод Ногами и руками бить начнет, Но тот, кто не старается спастись, Не может не погибнуть, согласись. Чтоб выбраться из чаши, муравей Не силу — ум спешит собрать скорей Не только немощь людям дал господь, — Лекарство дал, чтоб немощь побороть. Сверни, мой сын, с опасного пути, Старайся думать, как себя спасти. Не сразу станет мудрым ученик, Не сразу станет сахарным тростник, Не сразу исцеленье ты найдешь, Но все же к просветленью ты придешь. Сто лет прожить захочет человек, — Терпенья пусть возьмет на целый век. Увы, тяжел на минарет подъем, Зато легко сойдем с него потом. Безумия вершина под тобой: С горы спустись знакомою тропой. Доколе без тебя мне горевать? Покоя без тебя не знает мать, От ночи до утра не знает сна, С утра до ночи слезы льет она. Взывает мать: «Мой сын, ребенок мой!» Рыдает мать: «О верблюжонок мой!» И так о камень бьется головой, Что даже камень плачет, как живой. Лицо свое, что горем обожглось, Осыпав камфарой седых волос, Тоскует мать, твоей тоской полна, Ты падаешь — и падает она. Последний или предпоследний вздох, — Вот все, что ей теперь оставил бог. Ушла надежда наша, — не вернуть. Пора нам собираться в дальний путь. Мой бедный сын! Ушел из дому ты, — Ужель отдашь его чужому ты? Тепло твое хранит твоя постель, — Мой бедный сын! Ей дашь остыть ужель? Умрем из-за тебя. Подумай сам: Что ты ответишь гневным небесам?» И, выслушав прекрасные слова, Меджнун к ногам отца припал сперва, Ресницами подмел он каждый след Отцовских ног и так сказал в ответ: «О ты, чье племя для меня кыбла! О, да сгорит печаль твоя дотла! Лекарства мне ты приготовил в дар, Но в пепел превратил их мой пожар. Терпенье, говоришь? Его унес Поток моих кровавых, жарких слез! Зачем твоя безжалостная речь Клеймом клеймо старается прижечь? Где мужество, где право я возьму, Чтоб отвечать призыву твоему? Твое желанье для меня приказ, Как ты велишь, так поступлю сейчас. Что я могу сказать в ответ тебе, Когда ответа нет в моей судьбе? А был бы вправе дать тебе ответ, — Свидетель целый свет, — сказал бы: нет! Но всюду заклеймен позором я, Судьбы наказан приговором я, Зажжен любовью, связан я судьбой. Лишен я воли над самим собой. Меня спасать остерегайся ты: Меджнуна видишь, а не Кайса ты! Не кипарис, — трава перед тобой, Уже трава становится золой, — Быть может, смерч, кружащий на земле, Вид кипариса вновь придаст золе! Когда, как солнце, ты пришел сюда, Увидел ты: я — черная звезда. Зачем не знал я ранее тебя? Бежал я от незнания тебя! Вовеки недостоин я того, Чтоб ты со мною признавал родство! Пути зверей, я понял, не для нас, Не может человеком стать Наснас. Хотя собаки хуже всякой я, Но быть хочу твоей собакой я: Неверности не ведает она. За человеком следует она. Безумный пес в глуши пустынной я, Но прихожу к тебе с повинной я. Захочешь — пса прогонишь ты пинком, Захочешь — пожалеешь, примешь в дом. И точно так же ты меня прими, Я буду снова жить между людьми! Разумными считай мои дела, Да не коснется их твоя хула! Виновен я, но есть один закон: Кто повинился, должен быть прощен». Замолк Меджнун, и с быстротой слуги К верблюдице направил он шаги, И сразу — не забыл сноровку он — От сбруи отвязал веревку он, И к шее привязал ее своей Одним концом, и подал поскорей Другой конец отцу, и произнес: «Я твой привязанный за шею пес!» И, молвив так, он посреди пути На четвереньках принялся ползти. Отец веревку с шеи снял с трудом, Спеша вернуть безумца в отчий дом… Когда безумцем я проклятым стал, Я родины своей вожатым стал. У Кайса дом, отец… О Навои, Ты без отца, и к дому нет любви!

О том, как укрепились нити дружбы между Науфалем и отцом Меджнуна, как Меджнун убежал в степь и встретил там пастуха из племени Лейли, как безумец лишился сознания и уподобился барану или хотанскому джейрану, которого приносят в жертву в честь праздника «Курбан»

Кто ехал на верблюдице стихов, Тот песню пел, и был напев таков: Когда безумец в отчий дом вступил, Обрадовался тот, кто грустен был, Отец повеселел душой опять, Помолодела сгорбленная мать, В парчу одели сына, в тонкий шелк… Об этом деле разговор не молк, Сердца людей он заставлял расцвесть! Узнал и Науфаль благую весть. Он тосковал о юноше больном, Он горевал, скорбел душой о нем. Прогнал счастливый слух его печаль! И, чтоб Меджнуна видеть, Науфаль Помчался вскоре к племени Амир. Забыто горе в племени Амир, С любовью встречен знатный воин был, Прием сердечен и достоин был, За гостя каждый жертвой стать готов! И, дружбу выказав на сто ладов, Меджнун и полководец обнялись, Как две лозы, они переплелись. И долго в стане племени Амир В честь Науфаля шел веселый пир. Был весел Науфаль, доволен всем, Не видел, что Меджнун смущен и нем. Когда зашла вечерняя заря, Как Науфаль, отвагаю горя, Когда меджнуноликим небесам Предаться время пробило слезам, Разбросить всюду горсти звезд своих — Опресноки припасов путевых, — Тогда и гость дорогою прямой Направил скакуна к себе домой. Был весел Науфаль, ретив скакун, — По-прежнему невесел был Меджнун. Отец его, с собой наедине, Так думал: «Прибыл Науфаль ко мне, Меня возвысил он среди людей, Мой дом почтил он милостью своей. Мне полководец оказал почет… Какая цель его сюда влечет?» И вспомнил он: «Твердили все кругом: С Меджнуном Науфаль давно знаком, Меджнуна ради обнажил он меч, Меджнуна сыном он желал наречь, На дочери своей женить его… Да, склонен он вступить со мной в родство А нет, — зачем он прискакал в мой стан? У Кайса не такой высокий сан, Чтоб запросто к нам ездил Науфаль! Без повода он прибыл бы едва ль… Мы Науфаля посетим сейчас, — Того учтивость требует от нас, Проявим кротость в разговоре с ним, Потом слова о браке изъясним. Нам будет радость, если скажет: да! А скажет: нет! — смиримся мы тогда. И вот старейшин всех собрал глава. Одобрили они его слова. Решили: Кайс останется в дому, — Не подобает выезжать ему. И вот плеяды полночи зажглись, И люди, как плеяды, собрались, И двинулись они степным путем, И сто рассказов повели потом, И побасёнкам не было конца. Увеселяя так свои сердца, Достигли науфалевых шатров. Они нашли гостеприимный кров. Умом высок и светел Науфаль! Гостей с почетом встретил Науфаль, Он поместил их в лучшие шатры, И начались веселые пиры. И гости, молчаливые досель, Открыли, в чем их посещенья цель. Был Науфаль обрадован весьма. Благая весть для сердца и ума! Сказал: «Давно уже, по мере сил, Заботу о Меджнуне я вкусил, О браке слово я сказал давно, То слово крепкое навек дано, Отказывать не стану и теперь. Назад ступайте к стану вы теперь, А здесь для пира свадебного я Велю готовить яства, пития. Меджнуна сыном скоро назову — Желаньем этим только и живу». И свадьбы день назначил Науфаль. Приготовленья начал Науфаль, Чтоб угощеньем на пиру блеснуть… Простились гости и пустились в путь, Поехали, довольные собой, Не зная, чт'o им суждено судьбой. Случилось так: Меджнун в своем шатре Метался, как преступник на костре, Его объяла пламенем любовь, Лишила воли, в степь толкала вновь. И вырвался язык огня любви, И выбежал безумец в забытьи. Родных разбив надежды, — убежал, В пустыню без одежды побежал. Так мчится до заката солнца он, Не знает сам, куда несется он, — Любовь Меджнуна по степи несла. Но вот седое небо до Козла [85] Домчалось, наконец, издалека, Собрало звезды — капли молока, Лепешку приготовило оно, И снова солнце мира зажжено! И услыхал Меджнун блеянье вдруг, И стадо увидал баранье вдруг, И встретился в пустыне с пастухом, — Казалось, был ему пастух знаком, И пастуха страдалец поразил, Страдальца о здоровье он спросил. «Твой лик благословен! — Меджнун вскричал, — Скажи, где прежде я тебя встречал? Меня влечет к тебе твой добрый нрав!» Сказал пастух, к ногам его припав: «Мой жребий скромен — я пастух простой. К баранам отношусь я с добротой, С ягнятами беседую всегда, Лейли принадлежат мои стада. В народе я видал тебя не раз, Страданья школу ты прошел у нас, Давно я знаю про твою беду, Но я лекарство для тебя найду!» Меджнун, чтоб высказать любовь свою, Упал пред ним, он сделал бровь свою Подковкой для сандальи пастуха, Воскликнул: «О не ведавший греха! Твои слова, как душу, я приму, Вернул ты душу телу моему! Ты мертвых оживляешь, как Иса, В пастушестве творишь ты чудеса! О ты — Муса: твой клич законом стал! Ты — Аарон: твой жезл драконом стал! [86] Нет, Хызром стал ты на моем пути, Живую воду мне помог найти! [87] В ночи разлуки стал ты светом дня. Я болен страстью. Пожалей меня». Сказал пастух: «Благословен твой путь! Мой друг, со мной до вечера побудь, Мне ведомо влечение твое, Мне сладко излечение твое». И вот Меджнун весь день в пыли бредет, Но длится долгий день, как целый год. И вот заходит солнце. День потух. К становищу погнал стада пастух, Потом баранью шкуру показал: «Накинь ее на плечи, — он сказал, — Войди в нее, Меджнун, согни свой стан И стань четвероногим, как баран, И буду в стаде я тебя пасти, — Такого случая не упусти. Узнай: как солнце озаряет мир В созвездье Овна, так и твой кумир, Играя и резвясь в кругу подруг, Сюда приходит, на зеленый луг, Чтобы взглянуть, как мы доим овец, Блеснуть, как солнце, для простых сердец, Дойдет она до головы твоей, — Тогда на пери бросить взгляд сумей!» И вот Меджнун — таков его удел — Баранью шкуру на себя надел, И весь вошел в нее, согнув свой стан, — И стал четвероногим, как баран. И вот встает становище вдали, И вот бежит с подругами Лейли, — Так в ореоле звезд блестит луна. Она тоской великою полна, Огонь разлуки щеки ей ожег, — Покрыл румянец кожу нежных щек. И лепесток — лицо ее: оно Росой кровавых слез напоено. И локон уподобился метле: Смятенья пыль развеял по земле. Смятение сурьмит ее глаза, В них блещет молния, шумит гроза, Печали черный дым клубится там, Ресница каждая — убийца там! Разумного сожжет ее краса, Безумного убьет ее гроза. Воистину красавица она: Все гибнет, лишь появится она. Ей пери позавидовать могли б!.. Ее Меджнун увидел — и погиб. Такой издал он исступленный вздох, Что небо задрожало, мир оглох! Среди баранов он упал в пыли, — Как будто на закланье повели. Забывшись, он заплакал, и тогда Бараны разбежались, кто куда, — Друг друга забодали на бегу. Лишь он один остался на лугу. «Что это значит?» — думает Лейли. «Кто это плачет?» — думает Лейли. И видит: шкура на траве лежит. И видит: в ней возлюбленный сокрыт. Он в пепел превращен огнем любви. Нет, лучше мускусом его зови! Как мускус — черен, а в глазах — тоска, Худое тело тоньше волоска. И горестью раздавлена Лейли, И разумом оставлена Лейли, С Меджнуном рядом падает. О нет, То падает на землю чистый свет! Любовью гурия занемогла, С Меджнуном рядом гурия легла… Кто был в любви правдив и светел, тот Возлюбленную любящей зовет. Служанок робких охватил испуг: С подругою соединился друг! И побежали, быстрые, к Лейли, И подняли ее, и унесли. Шли пастбищем овец и кобылиц, Придумывая сотни небылиц, Чтоб успокоить родичей Лейли. И вскоре скрылись девушки вдали… Вот повесть, удивляющая мир: Когда владыка племени Амир, Вернувшись в дом, узнал о беглеце, — Зажег он слезы на своем лице. Он дал излиться пламенным слезам, Пошел он, плача, по его следам, И всех расспрашивал о сыне он, Безумного нашел в пустыне он, Нашел его, покрытого песком, И на руках понес его бегом, Достиг он стана, тяжело дыша: Сто раз хотела вырваться душа. Но вот Меджнуна ложе наконец! Меджнун очнулся: перед ним отец. Где был он? Память бедная глуха: Баранов он забыл и пастуха… В степях Аймана ты пасешь стада. [88] Твой пес — тебе я верен навсегда. Я только твой рассказ передаю. Возьми же руку слабую мою.

О том, как после долгих уговоров отец Меджнуна добился от сына согласия жениться на дочери Науфаля и о том, как после свадебного пира во дворце Науфаля Меджнун убежал в степь, покинув невесту

Украшенный жемчужинами слов, Девичий лик рассказа был таков: Когда пришел в сознание беглец, Заплакал, горько жалуясь, отец, Увещевал Меджнуна без конца, — И тот, взглянуть не смея на отца, На землю, от стыда сгорая, лег, Он целовал следы отцовских ног, Молил отца: «Прости меня скорей, Я прибегаю к милости твоей!» Решив: сознался сын в своей вине, Раскаяньем наказан он вполне, Отец сказал: «Ты можешь быть прощен, Но должен жить, как требует закон. Вину свою ты искупи сейчас: Как я велю, так поступи сейчас». Меджнун всегда великодушным был, Он благородным и послушным был, Когда в мозгу не воцарялась мгла, Чужда ему невежливость была. Исполнен вежества прямых людей, Исполнен мужества святых людей, Несправедливости не выносил И неучтивости не выносил. Он так сказал отцу: «Твой правый суд И слово — пусть прощенье принесут. Твой приговор я с радостью приму, Я слову подчиняюсь твоему». От этих слов повеселев тотчас, Отец повел о сватовстве рассказ: «Единственный среди аравитян, О нет! Скажи: среди подлунных стран, — Был Науфаль заступником тебе, Всегда сочувствовал твоей судьбе, Всегда помочь твоей любви хотел, Но был тебе сужден другой удел… Его стараний счесть я не могу, Ты в неоплатном у него долгу, Ты должен повиниться перед ним, И будешь ты прощен отцом родным. Ты хочешь быть покорным до конца? Исполни просьбу дряхлого отца; Мне принеси повиновенья дань, А Науфалю верным сыном стань. Есть у него жемчужина одна, И сердце каждое влечет она. Таит живую розу красоты Девичий заповедник чистоты. Она красой затмила небеса, Сразила сто племен ее краса, Ее невольникам потерян счет, Открыться ей — невольный страх берет, Твое согласье — слава для меня, А твой отказ — отрава для меня. Прощу тебя, когда согласье дашь, И весь народ возрадуется наш». Язык Меджнуна так отец связал, Что «соглашаюсь я!» Меджнун сказал. Обрадовал отца ответ его, Людей созвал он племени всего, И вот выносят яства и вино — Припасы приготовлены давно. Одежды пира украшают всех, А на Меджнуне — драгоценный мех, Вот соболь черный, белый горностай, — Одетым в день и ночь его считай! И двинулся веселый караван, И показался Науфалев стан. Созвал и Науфаль своих гостей, Созвал он знатных и простых людей. Уселись приглашенные в кольцо, К законам счастья повернув лицо. И длился пир семь дней и семь ночей. И много было сказано речей, И много чаш осушено до дна, И радость остается им одна: Сейчас войдут в нарядах дорогих Прекрасная невеста и жених. Невесту девять спрятало завес, Как месяц девять спрятало небес. Жених красив, как солнце поутру. Ему готово место на пиру. И вот, красноречивый, как Иса, Восславил проповедник небеса, Хвалу и славу господу воздал И солнце с месяцем он сочетал. И деньгами осыпана чета, — Да будет жизнь в богатстве начата. Когда, сходна с невестой молодой, Заря закрылась темною фатой, И на земле, на пастбищах степных, Ночь на колени стала, как жених, И дорогих каменьев без числа На девяти подносах поднесла, [89] Тогда, смеясь над юною четой, Их вместе привели в шатер пустой, Смеялись, ложе разостлав для них, — Невеста не смеялась и жених. Свели, увлечены своей игрой, Купца — с товаром, Муштари — с Зухрой. Но мудрый Науфаль пришел потом, Людей он попросил покинуть дом, Закрыл от взоров любопытных вход, И разошелся по шатрам народ… А Науфаль сидел и пил вино, Но сердце было смутою полно. И, беспокоясь о судьбе детей, Он тихо встал, чтоб не привлечь гостей. И, крадучись, приподнял он кошму, И что же тут представилось ему? Узнав, что любопытные ушли, Привстала сразу дочь его с земли, Привстала, чтоб у ног Меджнуна лечь, И повела потом такую речь: «Единственный средь мира и в любви! Сияют верностью глаза твои! Из-за страдальческой любви к Лейли Ты притчей стал для жителей земли, И славят все влюбленные тебя, Твою любовь навеки возлюбя. Лейли ты отдал сердце и покой, Зачем же в брак вступаешь ты с другой? Желая наших радовать отцов, Зачем ты сердца заглушаешь зов? О юноша! Ты — царь страны любви И всех, чьи помыслы — верны любви! И я внушила страсть душе одной, И у меня есть милый, есть больной, Из-за меня сгорает он в огне, Привязан путами любви ко мне. И я люблю, горю я вместе с ним, Но пламя наше в тайне мы храним. Подумай сам: что будет, если вдруг Услышит он, что мне Меджнун — супруг? Как нынешнюю ночь он проведет? Не в силах жить, он гибель обретет! Отныне тайну знаешь ты мою, О милости, Меджнун, тебя молю: Поняв, что я перед другим в долгу, Что поступить иначе не могу, — Ты встанешь и покинешь мой шатер, Не выставив народу на позор. Из-за меня гонения прими! Ты строго будешь осужден людьми, — Пусть ополчатся всюду на тебя, Но я молиться буду за тебя! Так счастье дашь ты сердцу моему, Меджнун! К тебе взываю потому, Что с прочими людьми не сходен ты, Великодушен, благороден ты! Надеюсь я, что бог, дающий свет, Убережет Лейли от всяких бед. Жемчужину, рожденную для нег, С тобой соединит господь навек!» Меджнун ответил: «В радости живи! Печальная — счастливой будь в любви! Любя, одежды верности надень. Да будет бог с тобою каждый день. Я понимаю боль любви чужой — И я скорблю израненной душой. Упреков не страшись: вот я стою — Пусть падают на голову мою! Прощай. Тебе не причиню я зла. Я сам хотел уйти. Ты помогла». Так, пожелав ей много долгих дней, Он проявил великодушье к ней, Ей братом стал, ее назвал сестрой, И вышел он и скрылся за горой. Опять он по степи решил блуждать, В пустыню горя он ушел опять. Был Науфаль беседой изумлен. Своим ушам с трудом поверил он! Весь разговор, подслушанный в тиши, Потряс его до глубины души. И воин встал, и полон был тоской, И тяжело пошел он в свой покой, Как тот, кто крепким опьянен вином, Не ведая, что бендж таился в нем. Что предпринять ему? С чего начать? Нельзя рассказывать, нельзя молчать!.. А за другой стеною в эту ночь Скрывался тот, кого любила дочь. В руке держал карающий кинжал, От ярости и ревности дрожал: Замрут в блаженстве, — душу погубя, Он их убьет сперва, потом себя! Но был он чистой страстью опалим, И смилостивилась любовь над ним. Он, у Меджнуна чистоте учась, Меджнуном был обрадован сейчас. Меджнуновым величьем поражен И разумом девичьим потрясен, Он понял, что любимая верна: Любовь неколебимая видна! К земле припал он, в нем вскипела кровь, Он сделал явной скрытую любовь. Терпенье робкое замолкло в нем, — Любовник пламенный ворвался в дом, Перед любимой головой поник. Испуганная, — подавила крик, И сердце друга ласково взяла, И голову страдальца подняла, Укрыла голову в своей тени. Давно друг друга жаждали они, До этой ночи, жажде вопреки, Не подавала встреча им руки, Но был их пламень чистым, не плотским, И подало свиданье руку им. Безгласные, слились они в одно, Их опьянило близости вино. Но птица утра прокричала вдруг, И вот с возлюбленной расстался друг… Когда заря-невеста поднялась, Белилами рассвета набелясь, И небеса прислуживали ей, Держа пред нею зеркало-ручей, Тогда решили гости поутру Направиться к счастливому шатру, И, радостные, вместе все пошли, К Меджнуну и невесте все пошли. И что ж? Нашли одну, а не двоих. Увидели невесту. Где жених? Два племени заплакали тогда, Два племени погибли от стыда! И головою Науфаль поник. Был скован

немотой его язык! Но все же долее молчать не мог. Сказал: «Так пожелал всевышний бог, Судьба такая свыше суждена, Не ваша здесь и не моя вина, Здесь не виновны даже сын и дочь. Забудем все. Не в силах мы помочь». И, проводив гостей, вернулся он, Упал на землю, растянулся он, От всех скрывая, как душа скорбит, Скрывая боль страданий и обид… О лекарь мой искусный! Болен я, Твоим леченьем недоволен я. Когда тебе меня взаправду жаль, — Верни мне душу, прогони печаль.

О тому как справили свадьбу Ибн-Селляма и Лейли, как Лейли убежала в степь и встретилась там с Меджнуном

По всем страницам пробежав, калам Такую повесть поверяет нам: Немало в небе вероломства есть, С обманом у него знакомство есть, И шутки начало шутить оно! А шутки — что? Бесстыдство лишь одно! Меджнуну повелело: «В брак вступи!» И в то же время мчится по степи Со всеми родичами Ибн-Селлям: Он в стан Лейли велел скакать коням! С почетом племя встретило гостей — И жениха, и всех его людей. И свой народ созвал отец Лейли, И вскоре кубки пира принесли. Продлилось пиршество немало дней, А наливались кубки все полней. Но только свадьба веселит пиры! Дождались гости радостной поры. И выбран был благословенный час, Для двух народов незабвенный час. И проповедник высунул язык — Он попусту давно болтать привык — И закрепил он брачный договор, И все пошли к Лейли, в ее шатер, Вступили в целомудрия приют, И вот луну дракону отдают. Невесту к Ибн-Селляму подвели, Он руку протянул руке Лейли, Но странный случай с ним произошел. Страдал он сердцем. Был недуг тяжел И мучил Ибн-Селляма издавна. К тому же много выпил он вина, Как будто заливал вином пожар, — И на пиру его хватил удар. Все тело судорогой сведено, — Вперед запомнит он, как пить вино! Но вот затих, недвижный, как мертвец, И люди все подумали: конец. Казалось, был он смертью покорен… Смех свадьбы стал рыданьем похорон. И жениха скорее унесли — Забыли о невесте, о Лейли. От горьких дум, которым нет числа, Павлиньи сломаны ее крыла. И думы ей покоя не дают, Уйдут — придут на смену сотни смут. Она решила ночью мертвой лечь И притаила ядовитый меч. Желанье Ибн-Селлям не утолит, Она себя от мира удалит! Она свободной сделает себя, Умрет, единственного полюбя! И выбран этот меч недаром был: Наказан Ибн-Селлям ударом был… Коварству неба где найти предел! Как много в мире непонятных дел! И вот одно: Меджнуна и Лейли — Две несказанных радости земли — Ударила судьба такой волной, Что двое сделались четой одной. Но две жемчужины разлучены: Тот — мужем наречен другой жены, Той — суждено другому стать женой — И что же? Нет отверстья ни в одной! И все это в одну случилось ночь! Как вероломство неба превозмочь? Не знают новобрачные родства, Чужими стали, в брак вступив едва. Или для них и час, и день, и год Один и тот же выбрал звездочет? О нет: и звездочет бессилен тут. Ведь сказано: «Все звездочеты лгут!» Когда, решив: жених сейчас умрет, — Стоял всю ночь вокруг него народ, Тогда вернулось мужество к Лейли: Свободна от супружества Лейли! Пока без чувств лежал ее жених, Тихонько, незаметно для родных, Она покинула отцовский дом И скрылась вскоре за степным холмом. Куда идет? Не ведает сама, Не видно стана за песком холма… И в ту же сторону Меджнун идет, Не сам идет — любовь его ведет, И приближаются в степной дали Лейли к Меджнуну и Меджнун к Лейли! Его печальный голос ей знаком: Животворящим он звенит стихом. Меджнун ее дыхание вдохнул, Ее благоухание вдохнул. К Меджнуну подошел его кумир. Подобной встречи не запомнит мир! И друг на друга смотрят, не дыша: Вернулась к телу слабому душа. Теперь им нужен был один творец! Для двух жемчужин был один ларец! Два солнца всходят на одной земле. Две розы зреют на одном стебле. В едином теле две души сошлись, В глазу едином два зрачка зажглись. Дух плотью стал, и духом стала плоть — Единой сделал двойственность господь. Слил виночерпий вина разных лоз И чашу единения поднес, Любовным зельем сделалась она, Он сделался поклонником вина. Он захмелел, она пьяным-пьяна, И тот, и та — поклонники вина. Два имени у них — что из того? Единое мы видим существо! Слились две капельки живой воды. Их не разнять, напрасны все труды! Она — вода, он — сахар в их судьбе. Всю воду сахар притянул к себе. Она — вода. От вздохов он дрожит, Он пузырьками по воде бежит!.. Над ними небо сжалилось на миг, И сон в глаза жестокости проник. И каждое дыхание земли, И каждое создание земли, Все крохотные твари в эту ночь Стремились двум любовникам помочь. Раскинул нитку длинную паук: Закрыл их паутиною паук. Чтобы влюбленных скрыть, на мир легло Летучей мыши серое крыло. Чтоб не тревожить их, комар замолк. Глаза прикрыл мохнатым ухом волк. Замолк и филин, тяжело вздохнув, Под перьями он свой упрятал клюв. Бродил в степи с баранами пастух, — Вошел в его собаку сонный дух, И на нее, чтоб не будила стан, Накинул из бараньих шкур аркан. [90] Чтобы лиса проснулась лишь к утру, Ночь окурила всю ее нору. Заснули насекомые в степи. Спокойно спят пасомые в степи. И все летающие твари спят. И все кусающие твари спят. За жертвою не скачет крупный зверь. Не воет и не плачет малый зверь. Ослабли силы четырех стихий И стали неожиданно тихи: Вода бурливой не шумит волной. Не гонит пыль густую вихрь степной. Дыханье стужи дремлет под замком, И пламя не болтает языком: Оно завесой шелковой встает, Чтоб войско стужи не сошло с высот. Луны лепешка скрыта темнотой, И стала ей земля сковородой. От глаз Меркурий отгоняет сон, «Воистину, готовы…» [91] — пишет он. Венера не читает книг своих, В руках Венеры звонкий чанг затих. Любовников дурной не сглазит глаз: Его проколет Марс копьем сейчас. Воззвал Юпитер к совести судьбы, Он распростер ладони для мольбы. Сатурн влюбленным робкий шлет привет, И ночи цвет — Сатурна робкий свет, [92] Но руки вымазала ночь в смоле, Чтоб не нашел рассвет пути к земле. Боится утро холодком пахнуть, На пепел ночи ветерком дохнуть, Не дышит утро истинное здесь, — Дыхание развеет пепел весь. И даже утро ложное, поверь, [93] Такое осторожное теперь! Не виден людям утренний рассвет, Светильников для них на небе нет, Чтоб разлучить влюбленных не могли!.. Как чуден мир: Меджнуна и Лейли Преследовали небеса всегда, — В одну лишь ночь исчезла вся вражда! Душа и тело, — вот они слились, Как плющ и кипарис, переплелись. Один целует ноги у другой, Ласкает шею робкою рукой. Она — ладони сетью заплетет, Как волосами, друга обовьет, А то ведет ладонью по глазам, По шее, по лицу, по волосам. Он тоже к сердцу друга припадет И локонами руки обовьет, И кудри — как чудовище-дракон: Всегда хранит сокровище дракон! Она, смущаясь, кудри соберет И — спутанными — пыль с него сотрет, И говорит: «О, пыль тоски твоей Татарского мешочка мне милей!» [94] Свиданием с возлюбленным пьяна, Себя Меджнуном чувствует она. В Лейли мечтает воплотиться он: Игрив и ласков, как девица, он! Она есть он, отныне он — она. У них одно дыханье, жизнь одна. Не страшен путь греха такой чете: Их даже грех приводит к чистоте. Кто чистотою равен им, для тех Вовек любовь не превратится в грех, Влюбленный должен чистым быть всегда: Любовь желанью грязному чужда! Соединила двух людей любовь, — Решило небо стать жестоким вновь, И ложным утром озарило всех: Раздался вероломный, лживый смех. Взлетели искры утра выше гор, В груди Меджнуна запылал костер. Подобна утру светлому Лейли, — Росой кровавой слезы потекли. Прошла для них свидания пора, Настала расставания пора. Лейли, роняя красный цвет из глаз, О прошлой ночи повела рассказ, И на слова Меджнун переложил Все то, что прошлой ночью пережил, Один другому ноги целовал, Один другому сердце разрывал, Ожог разлуки ожигая вновь, Немые руки обретая вновь. С любимым быть на ложе — хорошо, Но и расстаться — тоже хорошо! Ушла Лейли: скрывается луна, Созвездием скорбей окружена. Пошел безумец по тропам степным: И боль, и горе следуют за ним… Свиданья ночь пришла, чудотворя, Но сеть разлуки нам плетет заря. Пусть ночь продлится век, — всё жаждем нег. Как вздох, как вздох один, промчится век!

О том, как Меджнун поднялся на гору Неджд, вспомнил свою Лейли и воспел джейрана

О том, как умерли родители Меджнуна, как Меджнун увидел их смерть во сне и пришел к ним на могилу

О том, как страдала Лейли, узнав о смерти родителей Меджнуна

О том, как осенью погасла свеча жизни Лейли и улетела из клетки тела душа Меджнуна

И ветер осени дохнул чуть свет, И сад в соломенный окрасил цвет. Повсюду листья желтые висят, Как будто заболел желтухой сад. И ноги протянули, и легли Иные листья на одре земли, — Был стебель вытянутою ногой! Да, ждал кончины сад полунагой! Увы, осенний ветер был таков: Он отнял веру в жизнь у лепестков. Дрожали все деревья, все сады, В сараях темных спрятались плоды, Под натиском осенних холодов Лишились ветви листьев и плодов. День ото дня глядит печальней сад. Для пыли стал опочивальней сад! Безгрешным он, себя очистив, стал, Страною звезд он из-за листьев стал! Сто тысяч листьев светятся во мгле, — Сто тысяч звезд на вымокшей земле! Звезда — как зеркало, и взор привлек, Изображая ручку, стебелек. Нет отраженья в зеркальном стекле, Ведь золото мы видим на стебле! Как слезы на лице любви чисты, На красных ветках желтые листы. Над купами деревьев воздух мглист, Письмо о смерти — каждый желтый лист. Разбросил ветер листья на воде, — Взгляни на воду: золото везде! О нет, вода блистает лезвием, А золото — ножнами назовем. Чудесен в эту пору виноград. Плоды червонным золотом горят, Как перстни на прекраснейшей руке. Иль это хна пылает вдалеке? Ушли те дни, когда светла роса, У гиацинта вьются волоса, Когда тюльпаны жгучи, как огонь, И красной краской пачкают ладонь. Пришли те дни унылые, когда Одета белым мрамором вода. Упрямый ветер не щадит дерев, Вздымает к небу свой протяжный рев, И соловей, страдая без тепла, Под собственные прячется крыла. Дохнул осенний ветер на весну, — Лейли к последнему склоняет сну. Вступила осень в розовый цветник, Цветку велела, чтоб к земле приник, Сровняла пальму сильную с землей, Сровняла розу с пыльною землей, Шафрана разливая желтизну, На осень переделала весну. Лейли, что садом красоты была, Что розой райской чистоты цвела, — Лейли осенней сделалась порой: Весна казалась осенью второй. Болезни ветер дул в лицо сильней, Распутались узлы ее кудрей. О, волосы арканами зови: Они арканы для людей любви! Царица прелести земной больна, — Освободила пленников она, И нет ограды узникам любви, Свободе рады узники любви, Один лишь пленник хочет жить в тюрьме. Но этот пленник — не в своем уме: Две брови пленник распростер сейчас, Чтоб радость не вошла в жилище глаз… Лежит в слезах царица красоты. Чтоб светом озариться красоты. К царице смерть-прислужница идет, Румяна на лицо ее кладет. Но пот бежит, как слезы по письму, — Он смыл румяна, индиго, басму. И сморщились медовые уста, Нет, запеклись пунцовые уста, От слов закрылись: надобно молчать, — Там прыщики похожи на печать! На подбородке впадинка была, — Теперь голубка там гнездо свила, То есть: голубку ожидает смерть, Открыла впадину земная твердь. И покрывало было ей дано: Фиалкового цвета полотно. То есть: на солнце, что навек зашло, Фиалковое облако легло… Решила: мир земной — уже чужой, Уже расстаться надобно с душой! От всех спешит избавиться она, И вот лежит красавица одна, И только мать она зовет к себе И говорит ей о своей судьбе: «Ты, чья душа моим жильем была! Не помни мной содеянного зла! Как жертву, отклоненную людьми, Мою больную душу ты прими. Я — только огорченье для тебя. Как вымолю прощенье у тебя? О, проживи я много тысяч лет, И то моей вине прощенья нет! Но губит осень все цветы в саду. Настало время: скоро я уйду… Смерть надо мной уже нависла. Нет! Она пришла! Таиться смысла нет: Ты знала все, в душе терзалась ты, Хотя незнающей казалась ты. Теперь, когда я в землю ухожу, Не плачь о том, что я тебе скажу, Не проливай потоки слез в тиши, Не разбивай своей больной души. Тебе тяжел, я знаю, мой совет. Но выполни, молю, другой завет: Пусть эту розу победил недуг, — Не плачь, когда цветок уйдет на луг, И если солнце навсегда зайдет, Пусть не затмится пылью небосвод. Но люди, звери, горы и леса Поймут твоей печали голоса. Пески сухих пустынь, полынь степей Услышат громкий стон твоих скорбей. И тот, кто болен, слаб и одинок, Кто весь — печаль от головы до ног, Чья жизнь сгорела в медленном огне, В ком вместо жизни память обо мне, — Как ветер, гонит он пустынный прах, Как эхо, обрывается в горах! — Когда услышит обо мне слова, Когда узнает он, что я мертва, Тогда расплавится его душа, С моей душою встретиться спеша. Отдаст он душу, обретет покой: Он оболочку сделает пустой. А то — среди живых пойдет ко мне, Как солнце дней моих, придет ко мне! Он, одержим любовью, подойдет, Как солнце, к изголовью подойдет, Печаль забудем, и любимый вновь Покажет людям, какова любовь! С моим он прахом прах смешает свой, Навек поникнет мертвой головой. Моей мольбе не откажите вы; Почет Меджнуну окажите вы. Любви почившей послужите вы, Его со мною положите вы. Мать! Ненависть забудь, поспорь со злом. Добро и милость сделай ремеслом. Меджнуну саван сшей — не согреши! Из покрывала собственной души. Меня в тот саван белый заверни; Два тела — милость сделай — заверни! Все нужное, как сыну, приготовь: С ним дочь твою соединит любовь. Для двух детей стели одну постель, Клади в одну и ту же колыбель!» Закрыв глаза от материнских глаз, «Меджнун!» произнесла в последний раз, Не вспомнила ни разу о Лейли… И руки смерти на лицо легли, И солнце смертная закрыла тень, И мать увидела свой черный день. И сердце неба кровью залилось: Крик матери пронзил его насквозь. И трижды мать вкруг ложа обошла, Шатер, на смерть похожа, обошла, Упала перед изголовьем ниц, Потом соленой влагою ресниц Лицо почившей стала щекотать, Как будто говоря: «Не время спать, Открой глаза, открой, смеясь, уста, Мне без тебя вселенная пуста!» Чтоб дать немного своего тепла, Под мышку руки дочери брала, — Но то, быть может, из объятий сна Лейли тянула за руки она? Откинув кудри от ее чела, Показывала, как Лейли светла, Как будто говоря: «Проходит ночь, Родился день, пора проснуться, дочь!» Поднимутся, быть может, вежды? Нет: На пробуждение надежды нет! И мать, воздев ладони к небесам, Дав распуститься белым волосам, Слезам кровавым вылиться из глаз, — Ногтями в старое лицо впилась. Как разрывает утро ворот свой, Рассыпав искры света над землей, Она, как ворот, грудь разорвала, — И светом сердца озарилась мгла. Взывала мать, рыдая: «Горе мне!» Стонала мать седая: «Горе мне! Мерещится спросонок это мне? Проснись, мой верблюжонок! Горе мне! Открой глаза: дай солнце нам опять, Чтоб захотелось девушкам гулять, Чтоб разбежались по саду цветы. Все ждут они: пойдешь ли с ними ты? Подруг нарядных много собралось! Дай гиацинты мне своих волос, Их локонами землю обовью, Их запахами землю оболью! Сокровищницу сладостной красы — Твое лицо — украсят две косы: Сплету я косы — будут две змеи Оберегать сокровища твои. Окрашу я глаза твои сурьмой, Окрашу брови я твои басмой: Глаза — мечи турецкие — должны Упрятаться в зеленые ножны. Твое лицо я нарумяню вновь: Прибавлю я своих царапин кровь. Я индиго на щеки положу, — Зрачок дурного глаза поражу. Я родинку поставлю на щеке, Как семечко в петушьем гребешке. И покрывала длинные твои На волосы накину я твои: Закрыта будет сторона одна, Другая будет сторона видна. Одену плечи в розовый наряд, — О нем с восторгом все заговорят. Ты с девушками племени пойдешь, Как искушенье времени, пройдешь, Всех освещая, обольщая всех, Пустынников святых ввергая в грех! Иди, — любимого найдешь в саду. Меджнун вопит и стонет, как в аду, В беспамятстве сейчас он упадет, Но жизнь вернет безумцу твой приход. Ты не придешь — он прибежит сюда, Что я смогу сказать ему тогда? Где слово я, в смущении, возьму? Как буду я смотреть в глаза ему? Не повергай в печаль друзей твоих! Ужель тебе не жаль друзей двоих? Ужель тебе не жаль двоих сердец?..» Так плакала. А за стеной отец О землю ударялся головой, Метался, ворот разрывая свой. Был весь народ в печали о Лейли. Народ кричал и плакал: «Вай, вайли!» Я буду о Меджнуне говорить: О нем я не могу не говорить! Меджнун лежал на кладбище глухом, Там люди воскресения кругом, Среди могил свою печаль влачил, И был он чист, как жители могил. Когда бессильной сделалась Лейли, Он тоже лег, беспомощный, в пыли. Когда любимой овладел недуг, Любимый жертвой стал жестоких мук. То в светлом вымысле, то в ясном сне, Он был всегда с Лейли наедине. О ней одной он слушал голоса: То сердце чистое, то небеса Весть о возлюбленной ему несли. Когда старуха-смерть пришла к Лейли И пери чашу выпила ее, — Почувствовал безумец: острие Безжалостное прокололо грудь, И задрожало сердце, точно ртуть. И голос неба зазвенел в ушах: «О воинства скорбей великий шах! В державе горя — повелитель ты, Всех любящих сердец правитель ты, Они тебе приносят рабства дань. Не спи, герой страны страданья! Встань! Осенний вихрь в твоем саду сейчас! Подул самум — светильник твой погас! Все то, что соловьиное в тебе. Все то, что голубиное в тебе, Все мотыльковое ты собери, Скорее к поднебесью воспари: Подруга путешествия — луна, Но спутника все время ждет она, Ты будешь путешествовать с луной, Или придется ей уйти одной?» Хотя, как паутинка, был он слаб, И нитка задержать его могла б, Но тигром с ложа прянул он, едва Услышал эти вещие слова! Как солнце, как небесная газель, Он побежал, одну лишь видя цель: Он видел дом Лейли в мечтах своих! Держал он песню на устах своих, — Не песнь рыданья, не страданья песнь, А песнь свиданья, ожиданья песнь. Сокровища души держал в руке, Чтоб разбросать, как деньги, на песке. Он прыгал — мнилось: молния зажглась, Струится ливень радости из глаз. Горя любовью, солнцем стал земным. Бежали звери дикие за ним. В груди Меджнуна страха не найти. Он знал: никто не станет на пути. Боялись люди твердости его, Предсмертной светлой гордости его, — Бежали некоторые скорей: Боялись некоторые зверей… И вот Меджнун достиг дверей Лейли. Вот ждут его стада зверей вдали: Стоят спокойно, а народ вокруг Не чувствует от страха ног и рук… Когда, решив покинуть этот свет, Лейли давала матери завет, Тогда влюбленный появился вдруг, Пришел, как верный друг… Нет, вечный друг! Глаза — глаза желанные нашли: Глаза одно желание прочли. Возлюбленная руки подняла, Возлюбленному душу отдала. Возлюбленный склонился, не дыша: К возлюбленной ушла его душа. Попутчика себе Лейли нашла, Теперь дорога ей не тяжела!.. И люди без числа входили в дом, И двух усопших находили в нем, Событъю небывалому дивясь: Нерасторжима двух страдальцев связь! Все немотою связаны уста: Любовь Меджнуна так была чиста, Что смерть нашел в любви, как жил в любви, Две жизни души отдали свои! Когда огонь сочувствия погас, Такие речи начались тотчас: «Оборвалась двух слабых жизней нить. Как будем эти жизни хоронить?» Сказали: «Тех, кому возврата нет, В ком даже примеси разврата нет, Двух чистых, чья благословенна кровь, Кому жестокосердая любовь Ни разу в жизни счастья не дала, Чья смерть ужасна так и так светла, Кто, не вкусив любви в земном краю, Нашли сближенье вечное в раю, Двух разлученных, Кайса и Лейли, Соединим во глубине земли, Дадим навек соединиться им, Будь саваном одна гробница им!» Решили: справедлив такой совет, Розоволикой вспомнили завет, И, поступив, как требует обряд, Как поступать обычаи велят, В одних носилках понесли двоих, С невестой рядом возлежал жених. Два тела вместе в саван облеклись, В едином теле две души слились, Две грани здесь кристаллины одной, Две косточки миндалины одной. О нет, не косточки! — одно зерно: Из двух долей оно сотворено. Не двойственное видим существо, Единства здесь мы видим торжество. Два тела, как зерно, слились в одно: Не в саване, а в кожуре зерно!.. Украсили Меджнуна и Лейли, На головах носилки понесли. Душа, соединенная с душой, Они покрыты шелком и парчой. И вот в табут возлюбленных кладут, И в землю опускается табут. Два путника нашли приют в земле: Луна и солнце спрятались во мгле. Наполнил души всех влюбленных страх: И солнце и луна зарылись в прах, Свечу надежды погасил самум. Настало время для печальных дум, Нет больше над влюбленными царя, Луна зашла и не взошла заря! И дважды в день на кладбище текли Все родичи и весь народ Лейли, Над камнем плакали отец и мать, И страшно было стонам их внимать. Недолго плакали: в тепле земли Они отдохновение нашли… О ты, кто стал виною наших слез! Рыдай: две жизни прахом ты занес! Когда ушли две жизни в мир теней, Уйду и я с возлюбленной своей!

Перевод С. Липкина

После характерных для поэзии восточного средневековья обращений к аллаху и к его пророку, автор пишет похвалу слову, которое «до всего сотворено», говорит о преимуществе стихов перед прозой, высоко оценивает своих великих предшественников — Низами, написавшего «Семь красавиц», и Эмира Хосрова, создателя «Восьми райских садов». В то же время Навои критикует их: «Явили ткань прошедшего они, но ткали опрометчиво они». Поэт рассказывает о том, что увидел во сне семь разноцветных двор-цов, и их властители, цари семи частей земли, поведали ему семь чудесных повестей, которые поэт и пересказал в своей поэме, ибо «сердце жаждет света и добра и песни, спетой голосом пера». Перед тем, как приступить к сказанию о шахе Бахраме и о красавице Диларам, Навои в «нескольких вступительных словах» кратко излагает летопись царствования Бахрама Гура