Чтение онлайн

– Но вы, я слышал, дерете проценты невыносимые.

– У меня mont de pi?t?, 51 a я не деру. Я для приятелей только держу, а другим не даю. Для других mont de pi?t?…

Этот mont de pi?t? был самая обыкновенная ссуда денег под залоги, на чье-то имя, в другой квартире, и процветавшее.

– А приятелям я большие суммы даю.

– Что ж, князь вам разве такой приятель?

– При-я-тель; но… он задает турусы. 52 А он не смеет задавать турусы.

– Что ж, он так у вас в руках? Много должен?

– Он… много должен.

– Он вам заплатит; у него наследство…

– Это — не его наследство; он деньги должен и еще другое должен. Мало наследства. Я вам дам без процентов.

– Тоже как «приятелю»? Чем же это я заслужил? — засмеялся я.

– Вы заслужите. — Он опять рванулся ко мне всем корпусом и поднял было палец.

– Стебельков! без пальцев, иначе уйду.

– Слушайте… он может жениться на Анне Андреевне! — И он адски прищурил свой левый глаз.

– Послушайте, Стебельков, разговор принимает до того скандальный характер… Как вы смеете упоминать имя Анны Андреевны?

– Не сердитесь.

– Я только скрепя сердце слушаю, потому что ясно вижу какую-то тут проделку и хочу узнать… Но я могу не выдержать, Стебельков?

– Не сердитесь, не гордитесь. Немножко не гордитесь и выслушайте; а потом опять гордитесь. Про Анну Андреевну ведь знаете? Про то, что князь может жениться… ведь знаете?

– Об этой идее я, конечно, слышал, и знаю все; но я никогда не говорил с князем об этой идее. Я знаю только, что эта идея родилась в уме старого князя Сокольского, который и теперь болен; но я никогда ничего не говорил и в том не участвовал. Объявляя вам об этом единственно для объяснения, позволю вас спросить, во-первых: для чего вы-то со мной об этом заговорили? А во-вторых, неужели князь с вами о таких вещах говорит?

– Не он со мной говорит; он не хочет со мной говорить, а я с ним говорю, а он не хочет слушать. Давеча кричал.

– Еще бы! Я одобряю его.

– Старичок, князь Сокольский, за Анной Андреевной много даст; она угодила. Тогда жених князь Сокольский мне все деньги отдаст. И неденежный долг тоже отдаст. Наверно отдаст! А теперь ему нечем отдать.

– Я-то, я-то зачем вам нужен?

– Для главного вопроса: вы знакомы; вы везде там знакомы. Вы можете все узнать.

– Ах, черт… что узнать?

– Хочет ли князь, хочет ли Анна Андреевна, хочет ли старый князь. Узнать наверно.

– И вы смеете мне предлагать быть вашим шпионом, и это — за деньги! — вскочил я в негодовании.

– Не гордитесь, не гордитесь. Еще только немножко не гордитесь, минут пять всего. — Он опять посадил меня. Он видимо не боялся моих жестов и возгласов; но я решился дослушать.

– Мне нужно скоро узнать, скоро узнать, потому… потому, может, скоро будет и поздно. Видели, как давеча он пилюлю съел, когда офицер про барона с Ахмаковой заговорил?

Я решительно унижался, что слушал долее, но любопытство мое было непобедимо завлечено.

– Слушайте, вы… негодный вы человек! — сказал я решительно. — Если я здесь сижу и слушаю и допускаю говорить о таких лицах… и даже сам отвечаю, то вовсе не потому, что допускаю вам это право. Я просто вижу какую-то подлость… И, во-первых, какие надежды может иметь князь на Катерину Николаевну?

– Никаких, но он бесится.

– Это неправда!

–

Бесится. Теперь, стало быть, Ахмакова — пас. Он тут плиэ 53 проиграл. Теперь у него одна Анна Андреевна. Я вам две тысячи дам… без процентов и без векселя.

Выговорив это, он решительно и важно откинулся на спинку стула и выпучил на меня глаза. Я тоже глядел во все глаза.

– На вас платье с Большой Миллионной; надо денег, надо деньги; у меня деньги лучше, чем у него. Я больше, чем две тысячи, дам…

– Да за что? За что, черт возьми?

Я топнул ногой. Он нагнулся ко мне и проговорил выразительно:

– За то, чтоб вы не мешали.

– Да я и без того не касаюсь, — крикнул я.

– Я знаю, что вы молчите; это хорошо. — Я не нуждаюсь в вашем одобрении. Я очень желаю этого сам с моей стороны, но считаю это не моим делом, и что мне это даже неприлично.

– Вот видите, вот видите, неприлично! — поднял он палец.

– Что вот видите?

– Неприлично… Хе! — и он вдруг засмеялся. — Я понимаю, понимаю, что вам неприлично, но… мешать не будете? — подмигнул он; но в этом подмигивании было уж что-то столь нахальное, даже насмешливое, низкое! Именно он во мне предполагал какую-то низость и на эту низость рассчитывал… Это ясно было, но я никак не понимал, в чем дело.

– Анна Андреевна — вам тоже сестра-с, — произнес он внушительно.

– Об этом вы не смеете говорить. И вообще об Анне Андреевне вы не смеете говорить.

– Не гордитесь, одну только еще минутку! Слушайте: он деньги получит и всех обеспечит, — веско сказал Стебельков, — всех, всех, вы следите?

– Так вы думаете, что я возьму у него деньги?

– Теперь берете же?

– Я беру свои!

– Какие свои?

– Это — деньги версиловские: он должен Версилову двадцать тысяч.

– Так Версилову, а не вам.

– Версилов — мой отец.

– Нет, вы — Долгорукий, а не Версилов.

– Это все равно!

Действительно, я мог тогда так рассуждать! Я знал, что не все равно, я не был так глуп, но я опять-таки из «деликатности» так тогда рассуждал.

– Довольно! — крикнул я. — Я ничего ровно не понимаю. И как вы смели призывать меня за такими пустяками?

– Неужто вправду не понимаете? Вы — нарочно иль нет? — медленно проговорил Стебельков, пронзительно и с какою-то недоверчивою улыбкой в меня вглядываясь.

– Божусь, не понимаю!

– Я говорю: он может всех обеспечить, всех, только не мешайте и не отговаривайте…

– Вы, должно быть, с ума сошли! Что вы выехали с этим «всех»? Версилова, что ли, он обеспечит?

– Не вы одни есть, и не Версилов… тут и еще есть. А Анна Андреевна вам такая же сестра, как и Лизавета Макаровна!

Я смотрел, выпуча глаза. Вдруг что-то даже меня сожалеющее мелькнуло в его гадком взгляде:

– Не понимаете, так и лучше! Это хорошо, очень хорошо, что не понимаете. Это похвально… если действительно только не понимаете.

Я совершенно взбесился:

– У-бир-райтесь вы с вашими пустяками, помешанный вы человек! — крикнул я, схватив шляпу.

– Это — не пустяки! Так идет? А знаете, вы опять придете.

– Нет, — отрезал я на пороге.

– Придете, и тогда… тогда другой разговор. Будет главный разговор. Две тысячи, помните!