Побег
Шрифт:
– До встречи, – говорит он, награждает меня легким кивком и поворачивается, чтобы вернуться к своим людям.
Прощание состоялось, и королевская делегация уходит. Рен снимает нас с якоря, и скоро корабль принца превращается в точку на горизонте – только фонари светятся в темноте. У нас на палубе огней не зажигают. «Дева» предпочитает быть невидимым хищником. Отец уходит к себе, не сказав мне ни слова, ничего не объяснив, не поблагодарив, не извинившись. Иного я и не ждала.
Как только мое присутствие становится ненужным, я возвращаюсь в каюту. Запястье жжет так же пронзительно, как отцовское предательство. И лишь когда я оказываюсь одна, вдали от пристальных взглядов, дыхание мое учащается, и на меня накатывает волна паники. Однако поток эмоций мне незнаком, и тогда я осознаю, что это не паника. Я вскипаю. От такой злобы, что можно задохнуться. Весь годами подавляемый гнев прорывает плотину и заливает меня.
Мне нужно поговорить с отцом. Я хочу ворваться к нему в каюту, сказать ему все, что думаю по поводу его плана выдать меня замуж без предупреждения, потребовать свободу принимать собственные решения. Но не врываюсь. Потому что помню, как в последний раз открыто высказалась против отцовских планов.
Мне было тринадцать, и мне надоело сидеть в ловушке «Девы». Я всю жизнь мечтала сойти на сушу, но отец четко дал понять, что вдали от корабля мне будет небезопасно, если учесть, сколько у него недругов, так что на землю я получала позволение ступить лишь дважды, оба раза на Первом острове и под усиленным конвоем. А тут мы по очередному поручению короля приближались к Четвертому острову, и в сумасшедшем порыве дерзости я возомнила, будто мое мнение имеет для отца значение. Движимая жаждой власти – и, если честно, внимания, – я подошла к отцу и стала оспаривать его решение. Почему мне нельзя гулять по островам свободно? Я вообще-то его наследница. Я не должна была питать иллюзий по поводу того, что произойдет, – я не понаслышке знала, кто такой мой отец, знала, что напрашиваюсь на взбучку, – но по какой-то причине мне казалось, что, раз я его дочь, жестокое наказание мне не грозит. Что он никогда по-настоящему не обидит свою маленькую девочку.
И оказалась права. Вместо этого он велел привязать одного из палубных матросов к фок-мачте, а Кливу – отхлестать его за меня. Сорок разрывающих плоть и причитавшихся мне ударов плетью получил тот бедный малый, и каждый из них служил напоминанием о том, что надо держать язык за зубами, знать свое место, уважать отца. Когда порка закончилась, матрос едва дышал, а спина его превратилась в сочное месиво. Хотя меня отправили в каюту, позже я пробралась под палубу, в спальное отделение команды, где он лежал на своей койке, на животе, и стонал. Когда я попыталась извиниться, он выдал оскорбительную тираду, из которой становилось предельно ясно, что он обо мне думает. Впоследствии он умер, к счастью, не из-за ран, а выполняя задание короля, и хотя мне было стыдно, я обрадовалась тому, что больше не обязана терпеть его презрение. За последующие годы я научилась бдительности, постигла важность умения держать рот на замке, а свое мнение – при себе. Я понимаю, что бесполезно идти к отцу и умолять его передумать.
Я поворачиваюсь в гамаке лицом к стене. А может, оно того и не стоит? Может, замужество и есть мой путь на волю? Но здесь я понимаю суть игры, знаю правила, которые сохраняют мне жизнь. После прощания с «Девой» игра не закончится, лишь изменится, и как мне тогда оставаться в безопасности?
А если мне просто сбежать?
Ну, вообще-то дезертирство сродни бунту, так что за мной будут охотиться до самой смерти.
4
Из неспокойного сна меня выдергивает резкое раскачивание гамака. Шторм усиливается, и я слышу над головой крики матросов, старающихся справиться с кораблем.
Я зажмуриваюсь, мечтая о том мгновении, когда все закончится. Отцовские правила просты. Мне не разрешается покидать каюту ночью ни при каких обстоятельствах, и всякий раз, когда буря разражается в то время, как я сплю, мне страшно оттого, что судно затонет вместе со мной, пойманной в западню и беспомощной под палубой.
Но пока я лежу, полная решимости не обращать ни на что внимания, ветер доносит иной звук. Звон стали о сталь. Сев как по команде «смирно», я прислушиваюсь и после минутного сомнения набрасываю на себя одежду, хватаю нож и спешу на палубу.
Еще одно строгое правило отца заключается в том, что во время выполнения королевских поручений я обязана оставаться в каюте. Для моей же безопасности.
Однако ни о каких поручениях я не слышала, поэтому вольна предполагать, что на нас напали, чего никогда прежде не случалось. Представить себе не могу, кто осмелится атаковать Гадюку, и ни за что не останусь в каюте, когда мой корабль нуждается в защите. Да и чисто технически я не ослушиваюсь отца, поскольку он никогда не уточнял, что именно я должна делать при подобном сценарии. И вовсе не потому, будто мне хочется, чтобы он меня увидел.Меня встречает хаос. Другое судно стоит вдоль нашего борта, абордажные крюки не позволяют ему уйти, а отец и Змеи обрушиваются на его экипаж. Моя ошибка очевидна. Почему-то никто не сообщил мне об этом поручении, однако нельзя отрицать, что атакуем как раз мы.
Меня здесь не должно быть.
Проливной дождь мешает пробиться свету луны, и нас так дико качает, что я едва сохраняю равновесие, однако те, кто вовлечен в сражение, ничего не замечают.
Отец на шканцах одновременно бьется с тремя противниками, легко отражая саблей их удары. Он возвышается над ними, его лысая голова сверкает даже в такую черную ночь. Никогда еще он не выглядел столь живым. Он играет с этими беднягами, позволяя им поверить в то, что у них еще есть шанс, и не успеваю я отвести взгляда, как он мастерски и жестоко разделывается с ними.
Клив пригвожден к грот-мачте, он безоружен, его враг поднимает меч для последнего удара. Однако Клив не намерен сдаваться без боя, наклоняется вперед и зубами вырывает клок плоти из горла обидчика. Кровь брызжет с такой силой, что почти достает до меня. Потрясенная подобной дикостью, я отскакиваю. Я не хочу быть рядом с Кливом, а если отец застукает непутевую дочку здесь, меня может ждать схожая судьба. Я уже собираюсь нырнуть обратно под палубу, когда при всполохе молнии замечаю, как из груды ящиков на меня таращатся два широко распахнутых глаза. Тоби. Что он тут делает? Волны выплескиваются на палубу, смешиваются с кровью и делают ее скользкой. Я с трудом сохраняю вертикальное положение, пока бегу по ней туда, где прячется Тоби. Присев на корточки, протягиваю ему руку.
– Идем со мной, – зову я, стараясь перекричать бурю.
Он трясет головой, слишком напуганный, чтобы пошевельнуться.
– Все будет в порядке, – говорю я. – Обещаю.
Мгновение мне кажется, что он останется, примерзший к месту, но тут он тянется к моей руке, и мне удается вызволить его из этого тайника. Мы бежим к люку, и я закрываю паренька от творящейся вокруг нас резни своим телом. Тоби юркает под палубу, и я уже собираюсь последовать за ним по лестнице, когда кто-то хватает меня сзади. Сильные, незнакомые руки тащат меня назад, и я брыкаюсь и извиваюсь, пытаясь освободиться из железных тисков моего противника. Под таким углом мне не хватает рычага, чтобы вырваться, однако нож все еще у меня в руке, и я, изловчившись, полосую артерию на его предплечье.
Он моментально отпускает меня, и я оборачиваюсь, чтобы оказаться к нему лицом. Я обнаруживаю, что смотрю ему в пояс, поднимаю взгляд и с трудом сглатываю. Передо мной – один из самых высоченных мужиков, которых мне когда-либо доводилось видеть. Буруны мышц тверды, как камень. Кровь течет там, куда я попала, сбегает по руке и капает с кончиков пальцев на палубу, однако полученная рана ничуть его не беспокоит. Он просто рассержен.
Он делает выпад в мою сторону, и я ныряю ему между ног, по ходу дела рассекая лезвием массивную ляжку. Он охает, но не спотыкается, просто поворачивается и машет в мою сторону мечом, под которым я подныриваю. Мой кинжал несопоставим с его мечом. Мне нужно, чтобы противник с ним расстался. Поэтому на сей раз я целюсь в руку и полосую костяшки пальцев. Меч брякается на палубу, я бью снова, но мужик перехватывает мое запястье, удерживая на месте. Пытаюсь высвободиться, однако ноги не достают до досок, так что я едва стою. Хотя левая рука у меня слабее, я с размаху ударяю его, но он и ее перехватывает. Боль от давления на ожог почти лишает меня сознания. Он меня поймал, мы оба оказываемся во временном тупике, и, хотя оружие у меня есть, он настолько сильнее меня, что понятно: я вот-вот проиграю.
«Дева» кренится под сильным ветром. Мне на глаза попадается оказавшийся поблизости штабель бочек. Шторм ослабил связывающие их канаты, и я понимаю, что они развяжутся в любую минуту. Стиснув зубы, я изо всех сил стараюсь удержать нас в этой безвыходной ситуации, чтобы, когда через мгновение бочки покатятся в нашу сторону, мы были на том же месте. Мой противник отвлекается на мою правую руку, которую я все-таки высвобождаю, однако хват на обожженном запястье настолько тверд, что боль не позволяет мне вырваться, и, когда бочки обрушиваются на нас, пригвождая к поручням, я все еще стою рядом. Эта часть корабля настолько накренена к воде, что толчок увлекает нас дальше, и, не успеваем мы за что-нибудь зацепиться, как оказываемся за бортом.