Побег
Шрифт:
Воздух становился прохладнее, а ночи – совсем холодными. Прозрачное небо по ночам усыпали мириады звезд. Северная Звезда сияла небывало ярко, а аромат сладких трав стал постоянным и сильным.
Асуль в последнее время вела себя тихо, но почему-то это не успокаивало Эстреллу. Она чувствовала, что в воздухе что-то сгущается, – так бывает перед летней грозой…
Несмотря на напряжение, путешествие приносило и свои радости. Эстрелле нравилась смена времен года. На корабле она знала лишь два проявления сил природы – шторм и штиль, причем и то и другое – в душной темноте трюма. Теперь же, чем дальше на север забирался табун, тем разнообразнее становились изменения погоды. Сильная метель – казалось, она была уже так давно –
Теперь Эстрелла была спокойна – ей не довелось провести всю свою жизнь в тесном гамаке в корабельном трюме. Она могла бы всю жизнь принадлежать миру людей. Учиться ходить странным шагом, носить на спине всадника, везти повозку… работать, работать и работать, лишь изредка радуясь жизни на пастбище в долине. Если бы у нее родился жеребенок, и ножки у него были ровные и сильные, а шея стройная и гибкая, ее дитя забрали бы у нее и продали.
Странный мир. Эстрелла искренне не понимала, почему Анжела все еще грустит временами по своим хозяевам. Она гордилась своим всадником и любила вспоминать свой изящный аллюр и церемониальные шаги в процессиях. Она рассказывала, что всегда ладила с хозяйскими детьми, – но никогда не вспоминала о собственных жеребятах. Однажды Эстрелла спросила ее о них, но Анжела тут же начала с жаром говорить о том, сколько денег за них выручил ее хозяин. Корасон была более чувствительна. Она тоже помнила семью своего владельца, но никогда не говорила о ней так, как Анжела.
Однажды, когда табун расположился на ночлег под большим баньяном, Эстрелла спросила Эсперо, помнит ли он своих хозяев.
– О, их было так много, что всех и не упомнить.
– А ты пытался?
– Нет, зачем?
– Они были жестоки?
– Нет, нет. Вовсе нет. Я просто не хочу вспоминать то время. Все мы были собственностью людей, а это неестественно для живого существа – быть чьей-то вещью. Я не понимал этого, пока не обрел свободу.
Эстреллу пробрал озноб.
– Каково это – быть чьей-то собственностью?
– Это означает, что мундштук у тебя во рту всегда… даже когда его нет. Он у тебя в мозгах. Ты ни о чем не думаешь, потому что тобой управляет хозяин. Твоими мозгами становятся его шпоры, его поводья, его мундштук.
– А как же долина? И то знание, которое она дала?
– Да, там мундштука нет. Но ты же знаешь, что он будет? Это незыблемо и неизменно, как восход луны и звезд. Для многих из нас трава на пастбищах становилась гораздо менее желанной и вкусной, чем овес в яслях. В долине можно на мгновение почувствовать себя свободным – но это чувство пугает и смущает. Это как обещание того, чему не суждено сбыться.
Эстрелла закрыла глаза и снова вспомнила свой гамак… тусклый свет в душном трюме… Кажется, теперь она понимала, что значит быть в собственности. Цепи и веревки, которыми ее скрутили в Городе Богов, были похожи на власть мундштука – и это было ужасно. А гамак натирал нежную кожу маленького жеребенка и не давал возможности уткнуться в теплый живот матери, пахнущий молоком. Гамак тоже был мундштуком – мягким, но беспощадным. Это сделали с ней люди – чтобы напомнить, что она их собственность, их вещь, даже если она только что родилась и не может быть ничьей, кроме своей матери.
В эту ночь она плохо спала. Ей снились злые сны про поводья и мундштуки, про веревки, стягивающие ей ноги. Даже привычный образ маленькой лошадки не принес Эстрелле успокоения.
– Маленькая лошадка! Куда ты скачешь?
– Я Лошадь Рассвета. Я могу показать тебе лишь часть пути. Я не могу сделать все, чего ты хочешь. Ты опоздала родиться в этом Новом Мире – я была слишком давно.
Эстрелла сквозь
сон почувствовала присутствие койота, подкрадывающегося, чтобы прогнать маленькую лошадку…– Скажи, что мне делать?
– Ты знаешь. Ты видишь путь.
Внезапно лошадка встала на дыбы, ноздри ее раздулись, чуткие ушки встали торчком.
– Огненный ветер уже начинается! Берегись его!
Эстрелла чувствовала дуновение легкого ветерка. Он был теплым, странно теплым… Становился все жарче…. Все вокруг потемнело, воздух заполнился пеплом и дымом… хлопья сажи метались в воздухе и оседали на шкуре… Горячий пепел жалил и обжигал. Эстрелла слышала приближающийся рев пламени, сквозь который пробивался жалобный вой койота. Последнее, что она запомнила перед пробуждением, – маленькую лошадку танцующую в языках яростного пламени.
Глава восемнадцатая
Пегас
Далеко от этого места, в долине, красивый вороной жеребец, а с ним две кобылы и жеребенок-девочка остановились на ночлег под таким же громадным баньяном.
Жеребец хотел идти дальше, но одна из кобыл, Белла, готовилась принести ему сына или дочь, и он не хотел рисковать.
Три взрослых лошади были не так далеко от Города Богов, когда ветер принес запах крови. Белла носила жеребенка, но жеребца взволновал новый запах. Это был запах молодой кобылы-подростка, в чьих жилах текла та же кровь, что и у жеребца. Это была кровь берберийских лошадей пустыни и арабских скакунов. Жеребец был чистокровным, выведенным специально ради выносливости и скорость. Он был лучшим из того, что могли дать две древних породы, и потому его назвали в честь Звездной Лошади – Пегасом. Хозяин прошептал ему имя на ухо, когда он был еще жеребенком. Хозяин, дон Артуро, был маленьким кривоногим человечком – но отличным наездником.
Начало своей жизни жеребец провел в долине, питаясь молоком такой же чистокровной матери-андалусийки. С этим молоком он впитал и чувство крови, запах крови своих предков. И вот теперь этот же запах вернулся к нему с небывалой силой. Да, он шел от того, кто до поры спал в животе его кобылы, – но еще он был в ветре, дующем из пустыни.
Жеребец не жалел, что бежал от людей из города Чицен. Ничего хорошего не было в его жизни с тех пор, как дон Артуро продал его – и жеребец отправился за океан вместе с доном Эстебаном… который ничего не понимал в лошадях.
Сначала они приплыли на Первый Остров, откуда дон Эстебан отправился вслед за кораблями Искателя. У владельца Пего была лишь одна страсть – золото, и он хотел добыть его раньше, чем Искатель. Однако дела пошли совсем не так, как надеялся дон Эстебан. Оказалось, что они идут по кровавому следу. Люди Чицен перестали считать лошадей богами и выяснили, что пользы от них гораздо больше, чем от богов. Поэтому дон Эстебан продал им Пего, двух кобыл и жеребенка-подростка – за золото.
Чицен ничего не знали о лошадях. Не умели ездить верхом. Им не было дела до благородной иноходи или прекрасной рыси. Все, что они хотели, – чтобы лошади помогали им возделывать их поля, словно обычная скотина. Они пахали на Пегасе! Это должно было сломать ему спину. Когда он понял, что еще способен дать потомство, то счел это чудом. А когда Белла понесла его жеребенка, Пегас решил, что пора уходить.
Остальные лошади были готовы терпеть и дальше – их слишком забили и запугали. Однако Пегас не боялся – и выяснил, что хлипкие путы Чицен куда менее прочны, чем веревки испанцев. Однажды безлунной ночью, когда облака наглухо закрыли и луну, и звезды, Пегас принялся жевать свои путы – и вскоре их обрывки упали на землю. Жеребец тихонько заржал.
– Смотрите! Смотрите, что я сделал!
Остальные лошади последовали его примеру. Когда все оказались свободны, Белла повернулась к нему и спросила: