Петербург
Шрифт:
Николай Аполлонович следил, все следил за пробегом по стенам теневого черного котелка, вековой темной тени; Николай Аполлонович знал: обстоятельства встречи с загадочным Павлом Яковлевичем ему не позволили оборвать эту встречу прямо там - под заборчиком - с настоящим достоинством для себя: надо было с величайшею осторожностью выпытать, что такое подлинно этот Павел Яковлевич о нем знает, что такое подлинно было сказано между ним и отцом; оттого-то он медлил прощаться.
Вот открылась Нева: каменный перегиб Зимней Канавки под собой показывал плаксивый простор, и оттуда бросились натиски мокрого ветра; за Невой
– "А на самом деле и вы не прочь бы со мною, что называется, снюхаться?" - приставал за спиной тот же все паршивенький голос.
Вот и площадь; та же серая на площади возвышалась скала; тот же конь кидался копытом; но странное дело: тень покрыла Медного Всадника. И казалось, что Всадника не было; там вдали, на Неве, стояла какая-то рыболовная шхуна; и на шхуне блестел огонечек.
– "Мне пора бы домой..."
– "Нет, пожалуйста: что теперь дома!"
И они прошли по мосту.
Впереди них шла пара: сорокапятилетний, одетый в черную кожу моряк; у него была шапка с наушниками, были и синеватые щеки и ярко-рыжая с проседью борода; сосед его, просто какой-то гигант в сапожищах, с темно-зеленою поярковой шляпой шагал - чернобровый, черноволосый, с маленьким носиком, с маленькими усами. Оба что-то напомнили; и оба прошли в раскрытую дверь ресторанчика под бриллиантовой вывеской.
Под буквами бриллиантовой вывески Павел Яковлевич Морковин с непонятным нахальством схватил Аблеухова за крыло николаевки:
– "Вот сюда, Николай Аполлонович, в ресторанчик: вот - как раз, вот сюда-с!.."
– "Да позвольте же..."
Павел же Яковлевич, рукою держа крыло николаевки, тут принялся зевать: он выгибался, гнулся, вытягивался, подставляя открытое ротовое отверстие Николаю Аполлоновичу, как какой людоед, собиравшийся Аблеухова проглотить: проглотить непременно.
Этот припадок зевоты перешел к Аблеухову; губы последнего закривились:
– "Ааа - а: аааа..."
Аблеухов попробовал вырваться:
– "Нет, пора мне, пора".
Но таинственный господин, получивший дар слова, непочтительным образом перебил:
– "Э, да ну вас - все знаю: скучаете?"
И не давши сказать, перебил его вновь:
– "Да, скучаю и я: а при этом, добавьте, я с насморком; все эти дни я лечусь сальной свечкой..."
Николай Аполлонович хотел что-то вставить, но рот его разорвался в зевоте:
– "Ааа: ааа - aaa!.."
– "Ну-ну - видите, как скучаете!"
– "Просто хочется спать..."
– "Ну, допустим, а все же (вникните и вы в мое положение): редкий случай, рредчайший..."
Делать нечего: Николай Аполлонович чуть-чуть передернул плечами и с едва заметной брезгливостью открыл ресторанную дверь... Чернотой обвисшие вешалки: котелками, палками, польтами.
– "Редкий случай, рредчайший", - щелкнул пальцем Морковин, - "говорю это вам напрямик: молодой человек таких исключительных дарований, как вы?.. Отпустить?.. Оставить в покое?!."
Густоватый, белеющий пар какого-то блинного запаха, смешанный с уличной мокротою; леденящим обжогом в ладонь упал номерок.
– "Хи-хи-хи, - потирал ладонями расходившийся Павел Яковлевич, снявший пальтишко, - молодому философу меня узнать любопытно: не правда ли?"
Петербургская улица
начинала теперь, в помещении, едко печь лихорадкой, расползаясь по телу десятками красноногих мурашиков:– "Ведь все меня знают... Александр Иванович, ваш батюшка, Бутищенко, Шишиганов, Пеппович..."
После этих сказанных слов Николаи Аполлонович почувствовал живейшее любопытство от трех обстоятельств; во-первых: незнакомец - в который раз! подчеркнул знакомство с отцом (это что-нибудь значило); во-вторых: незнакомец обмолвился об Александре Ивановиче и привел это имя и отчество рядом с именем отчим; наконец, незнакомец привел ряд фамилий (Бутищенко, Шишиганов, Пеппович), так странно знакомо звучащих...
– "Интересная-с", - подтолкнул Павел Яковлевич Аблеухова на яркогубую проститутку в светло-оранжевом платье и с турецкою папироской в зубах...
– "Вы как насчет женщин?.. А то бы..."
– "?"
– "Ну, не буду, не буду: вижу, что скромник... Да и вовсе не время... Есть о чем..."
А кругом раздавалось:
– "Кто да кто?"
– "Кто?.. Иван!.."
– "Иван Иваныч!.."
– "Иван Иваныч Иванов..."
– "Так вот - я говорю: Ивван-Иванч?.. А?.. Ивван-Иванч?.. Что же вы, Ивван-Иванч? Ай, ай, ай!.."
– "А Иван Иваныч-то..."
– "Все это враки".
– "Нет, не враки... Спросите Ивана Иваныча: вот он там, в биллиардной... Эй, эй!"
– "Ивван!.."
– "Иван Иваныч!"
– "Ивван Ивваныч Иванов..."
– "И какая же ты, Иван Иваныч, свинья!"
Где-то подняли дым коромыслом; оттуда машина, как десяток крикливых рогов, в копоть бросивших уши рвущие звуки, - вдруг рявкнула: под машиной купец, Иван Иваныч Иванов, махая зеленой бутылкою, встал в плясовую позицию с дамой в растерзан-ной кофточке; там горела грязь ее нечистых ланит; из-под рыжих волос, из-под павших на лоб малиновых перьев, к губам прижимая платок, чтобы вслух не икать, пучеглазая дама смеялась; и в смехе запрыгали груди; ржал Иван Иваныч Иванов; публика пьяная разгремелась вокруг.
Николай Алоллонович глядел изумленно: как он мог попасть в такое поганое место и в такой поганой компании в те минуты, когда?..
– "Ха-ха-ха-ха-ха-ха", - разревелась все та же пьяная кучка, когда Иван Иваныч Иванов схватил свою даму за волосы и пригнул ее к полу, отрывая громадное малиновое перо; дама плакала, ожидая побоев; но купца успели во время от нее оторвать. Ожесточенно, мучительно в дикой машине, взревая и бацая бубнами, страшная старина, как на нас из глубин набегающий вулканический взрыв подземных неистовств, звуком крепла, разрасталась и плакала в ресторанное зало из труб золотых: "Ууймии-теесь ваалнеения страа-аа-сти..."2
– "Уу-снии безнаа-дее-жнаа-ее сее-ее-рдцее..."
– " Ха-ха-ха-ха-ха-ха!.."
РЮМКУ ВОДОЧКИ!
Вон грязные комнаты старого, адского кабачка; вон его стены; стены эти расписаны рукой маляра: кипень финских валов, откуда - из далей, проницая мозглый и зеленоватый туман, на теневых больших парусах к Петербургу опять полетели судна осмоленные снасти.
– "Признавайтесь-ка... Эй, две рюмочки водки!
– признайтесь..." выкрикивал Павел Яковлевич Морковин - белый, белый: обрюзгший - весь оплыл, ожирел; белое, желтоватое личико казалось все ж худеньким, хотя расплылось, ожирело: здесь - мешком;