Петербург
Шрифт:
– "Это - клоп..."
Он хотел приподняться на локте, но снова забылся.
– "Господи, да проснитесь..."
Он приподнялся на локте:
– "Ты, Степка?"
Он увидел струю бегущего пара; пар - из чайника: у себя на столе он увидел и чайник, и чашку.
– "Ах, как славно: чаек".
– "Что за славно: горите вы, барин..."
Александр Иваныч с удивленьем заметил, что он не раздет; даже не было снято пальтишко.
– "Ты тут как очутился?"
– "Я тут к вам позашел: забастовка - на оченномногих заводах; полицию понагнали... Я
– "Да ведь, помнится, Требник у меня".
– "Что вы, барин: это вам померещилось..."
– "Разве мы вчера не видались..."
– "Не видались - два дня".
– "А мне думалось: мне показалось..."
Что думалось?
– "Захожу нынче к вам: вижу - лежите и стонете; разметались, горите в огне весь".
– "Да я, Степка, здоров".
– "Уж какое здоровье!.. Я тут вам чайку вскипятил; хлеб принес; калач-то горячий; попьете - все лучше. А что так-то валяться..."
Ночью в жилах его протекал металлический кипяток (это вспомнил он).
– "Да - да: жар, братец мой, ночью был основательный..."
– "И не мудрено..."
– "Жар во сто градусов..."
– "Ат алхаголю и сваритесь".
– "В собственном кипятке? Ха-ха-ха..."
– "Что ж? Сказывали: у одного алхагольного человека изо рта дымки бегали... И сварился он..."
Александр Иванович усмехнулся нехорошей улыбкой.
– "Допились уж до чертиков..."
– "Были чертики, были... Потому и спрашивая Требник: отчитывать".
– "Допьетесь и до Зеленого Змия..."
Александр Иванович криво вновь усмехнулся:
– "Да и вся-то, дружок мой, Россия..."
– "Ну?"
– "От Зеленого Змия..." Сам же думал:
– "Эк дернуло!.."
– "Йетта вовсе не так: Христова Рассея..."
– "Брешешь..."
– "Сами брешете: допьетесь - до нее, до самой..."
Александр Иванович испуганно привскочил.
– "До кого?"
– "Допьетесь - до белой... до женщины..."
Что белая горячка подкрадывалась, - сомнения не было.
– "Ах! Вот что: сбегал бы ты до аптеки... Купил бы ты мне хинки: солянокислой..."
– "Что ж, можно..."
– "Да помни: не сернокислой; сернокислая - одно баловство..."
– "Тут, барин, не хина..."
– "Пошел - вон!.."
Степан - в дверь, а Александр Иванович - вдогонку:
– "Да уж, Степушка, заодно и малинки: малинового варенья - мне к чаю".
Сам же подумал:
– "Малина - прекрасное потогонное средство", - и с прыткими, какими-то текучими жестами подбежал к водопроводному крану; но едва он умылся, как внутри его снова все вспыхнуло, перепутывая действительность с бредом.
Так. Пока говорил он со Степкой, все казалось ему, что за дверью его поджидало: исконно-знакомое. Там, за дверью? И туда проскочил он; но за дверью открылась площадка; да лестничные перила повисали над бездной; Александр Иванович тут над бездной стоял, прислоняясь к перилам, прищелкивая совершенно сухим деревянистым языком и вздрагивая от озноба. Какое-то ощущение вкуса, какое-то ощущение меди: и во рту, и на кончике языка.
– "Верно,
оно поджидает на дворике..."Но на дворике никого, ничего.
Тщетно он обежал закоулки, проходики (между кубами сложенных дров); серебрился асфальт; серебрились осины; никого, ничего.
– "Где ж оно?"
Пробегал там с покупками Степка; но за дрова он от Степки, как шаркнет, потому что его осенило:
– "Оно - в металлическом месте..."
Что такое это за место, почему оно - металлическое оно? Обо всем подобном крутящееся сознание Александра Ивановича очень смутно ответило. Тщетно тщился он вспомнить: оставалася вовсе не память о в нем обитавшем сознании; воспоминание оставалось одно: какое-то иное сознание тут действительно было; то иное сознание перед ним развертывало очень стройно картины; в этом мире, не похожем вовсе на наш, обитало оно...
Оно снова появится.
С пробуждением всякое иное сознание превращалося в математическую, не реальную точку; и оно, стало быть, днем сжималось малой частью математической точки; но точка частей не имеет; и - стало быть: его не было.
Оставалася память об отсутствии памяти и о деле, которое должно выполнить, которое отлагательств не терпит; оставалася память - о чем?
О металлическом месте...
Что-то его осенило: и пружинными, легкими побежал он шагами к перекрестку двух улиц; на перекрестке двух улиц (он знал это) из окна магазина выпрыскивал переливчатый блеск... Только вот где магазинчик? И где перекресток?
Там сияли предметы.
– "Металлы там?"
Удивительное пристрастие!
Почему это в Александре Ивановиче обнаружилось такое пристрастие? Действительно: на углу перекрестка металлы сияли; это был дешевенький магазинчик всевозможных изделий: ножей, вилок, ножниц.
Он вошел в магазинчик.
Из-за грязной конторки к засиявшему сталью прилавку приволочилась какая-то сонная харя (вероятно, собственник этих сверл, лезвий, пил); круто как-то на грудь падала узколобая голова; в орбитах, под очками затаивались красновато-карие глазки:
– "Мне бы, мне бы..."
И не зная, что взять, Александр Иванович зацепился рукой за зазубринку пилочки; засверкало и завизжало: "визз-визз-визз". А хозяин оглядывал исподлобья захожего покупателя; неудивительно, что он глядел исподлобья: Александр-то Иванович выскочил с чердака невзначай; как лежал в пальтеце на постели, так и выскочил: пальтецо же было помято и измазано грязью; но что главное: шапки-то он не надел; вихрастая, нечесаная голова с непомерно блистающими глазами напугала бы всякого.
Потому-то хозяин оглядывал его исподлобья, морща лоб, поднимая гнетущие и самой природою тяжело построенные черты; с отвращением необоримым лицо уставилось в Дудкина.
Но лицо это, перемогая себя, пробубукало жалобно:
– "Вам пилу?"
А пытливо сверлящие глазки говорили свирепо:
– "Э, э, э!.. Белогорячечный: вот так штука..."
Это только казалось.
– "Нет, знаете ли, пилу - это мне неудобно, пилою... Мне бы, знаете, финский, отточенный ножик".
Но особа грубо отрезала: