Пещера
Шрифт:
Возвращаться.
В принципе, если он повернется и пойдет прочь – ему могут выстрелить в спину, а могут и не выстрелить. Их слишком интересует Махи…
А ей возвращаться совсем нельзя. Некуда.
Будто прочитав его мысли, девочка крепче сжала его ладонь; как бы объяснить ей, что она должна броситься на обочину? Внезапно? Чтобы очистить ему пространство?..
Теперь он смотрел на молодчика.
На его палец, лежащий на спусковом крючке.
– Или живым?.. – раздумчиво предположил громила. Лысый поморщился снова:
– Хватит вони…
Палец, лежащий на спусковом крючке, дрогнул. Мышца получила приказ сокращаться; надо полагать, для молодчика
Махи упала на обочину. Вернее, она все еще падала, отброшенная грубо и резко, а бродяга успел кинуться на дорогу и откатиться в сторону, и там, где только что впечаталось в пыль его тело, поднялся взметенный пулей фонтанчик.
Первый бросок.
Толстуха все же кидает свой дротик – в него, вернее, в то место, где он был только что. Молодчик передергивает затвор, лицо перекошено; лысый и громила кидаются одновременно – и мешают друг другу.
Второй бросок.
На выжженном лице лысого – азарт охотника. В левой руке – крюк-кинжал, бродяге известен был этот выпад, в случае удачи нападающий не просто вспарывает противнику брюхо, но тут же и выцапывает крюком внутренности…
Бродяге казалось, что он видит, как тело человека с крюк-кинжалом размазывается в воздухе. Замедленная съемка наоборот – бродяга видит его очертания не в том месте, где оно только что было, а там, где оно через долю мгновения будет… Будто лысый плывет в киселе, вписывает себя в заранее подготовленный контур, ведь если стрела выпущена из арбалета – нетрудно угадать ее мишень, если камень падает вниз – легко увидеть, где он коснется травы…
Лысый не успел понять, почему не месте незащищенного живота бродяги оказалась вдруг пустота. И крюк-кинжал погрузился в эту пустоту, как в вату, великий закон инерции погружал его все глубже и глубже, в то время как бродяга захватил руку нападающего и, подсев под него, опрокидываясь на спину, швырнул его через себя, и сбил тяжелым телом подступившего со спины громилу.
Нет, не сбил. В последний момент громила увернулся, огромный цеп в его руке ни на миг не приостановил вращения, горячий воздух шарахался из-под шипастой стали, бродяга еле успел отдернуть голову, цеп образовывал собой тяжелую, как медная тарелка, плоскость, вращающаяся фреза, циркулярная пила…
– Уйди-и!
Молодчик наконец-то прицелился. Из дула самострела – бродяга видел боковым зрением – тянулась теперь смертоносная прямая, и громила то задевал ее, то выходил снова, а потому молодчик нервничал и орал, но громила не любил играть в командные игры – ему хотелось собственноручно погрузить свой цеп в башку этого несговорчивого чужака, чтобы подтвердить свое право первым навалиться на двенадцатилетнюю девчонку, его спутницу…
Полушаг влево. Обманное движение.
И громила, купившись, тоже делает этот полушаг, и всем телом вмазываясь в линию, по которой сейчас пролетит маленькая злая смерть. Третий бросок – на землю. Под плоскость, на которой ревет, рассекая воздух, вертящийся цеп; с линии, на которой нельзя находиться.
Выстрел. Плоскость, несомая цепом, распалась; громила удивленно открывал и закрывал рот. Из простреленного навылет плеча фонтанчиком била кровь.
Четвертый бросок.
Бродяга ударил поднимающегося лысого пяткой в подбородок. Упал и перекатился, пропуская новый толстухин дротик, вскочил, почти упираясь грудью в ствол разрядившегося самострела:
– Ну?!
Молодчик попытался ткнуть его стволом в живот, но вместо этого получил собственным прикладом в челюсть.
Толстуха молчала. У нее больше не было
дротиков.Махи всхлипывала на обочине. Она еще не успела пережить боль от падения – несколько секунд…
Он подобрал самострел и сунул за пояс крюк-кинжал. Протянул Махи руку:
– Пойдем.
Она прижалась к нему всем телом. Повисла на руках, беззвучно заплакала.
Ей было слишком страшно. Он мог ее понять).
Монтаж прошел спокойно и закончился часов в девять вечера; сегодня в Психологической драме шла комедия «Дебри». Еще сегодня днем Павла заглянула в последний театральный справочник: «Окончание спектакля – двадцать один ноль пять». Она понятия не имела, что даст ей это знание – но когда наконец закончился монтаж и она обнаружила себя стоящей у выхода из телецентра, и представила, что вот сейчас придется идти домой, а за каждым деревом, за каждым столбом ей будут мерещиться тени, и никому об этом не расскажешь, в особенности Стефане, а посоветоваться можно только с телефоном доверия, который сперва говорит приторно-мягким голосом, а потом отслеживает звонки…
А Тритана нет. Как раз сегодня она, Павла, совершенно ему не понадобилась…
Она постояла еще. А потом зашла в телефонную будку и набрала рабочий телефон Рамана Ковича.
– …Я не хотела бы умирать.
Тоненькая женская фигурка стояла на краю сцены, в белом круге прожектора; лицо казалось равнодушным, но глаза горели ярко и сильно, и голос, еде слышный, шелестящий, пронимал до мурашек по коже.
– Я не хотела бы умирать, но, в конце концов, последнее слово – ваше… Я стану перед Троном и расскажу… все, что знаю. Клянусь вам, мой лорд, я не утаю ни соломинки в волосах, ни капельки крови, скатившейся по вашей шее…
Шла «Девочка и вороны». Павла молчала, утонув в кресле, подтянув колени к подбородку; кое-что она только теперь сумела понять. Кое-что, оказывается, она неверно запомнила – приписала спектаклю какие-то свои подростковые смыслы…
Все-таки на сцене это было… куда сильнее. Но даже и сейчас, в телеверсии…
– Нет, мой лорд, я не хотела бы говорить ему о том, что сама лишила себя жизни… Это… непристойно, я просила бы вас избавить меня от неприятного, постыдного дела…
Белый луч прожектора погас. Зашевелился в темноте зал – конец первого действия. Кто там, в зале? Может быть, восторженная школьница Нимробец?..
– Прервемся? – хрипловато спросил Кович. Павла кивнула из своего кресла, мельком глянула на часы – почти одиннадцать…
– Неплохой был спектакль, – проговорил Кович, глядя в гаснущий экран. – Жаль, что его… не сохранишь. То, что на пленке – тень…
– Просто снимали плохо, с одной точки, – отозвалась Павла меланхолично. – Оператор дурак… А телевидение вообще-то может сохранить, если только…
– Ни черта оно не может сохранить. Есть несохранимое…
Павла обиделась:
– Так все тогда несохранимое, человека вот тоже… состарится, не помогут ни фильмы, ни фотографии…
– Веселенькое у тебя настроение, – Кович поднялся, будто бы для того, чтобы пошире раскрыть окно, а на самом деле затем, чтобы лучше видеть Павлино лицо. – Видишь ли… Я не знаю, как твои психиатры, а я, как властитель душ, скажу тебе совершенно ответственно: ты не сумасшедшая. Даже и не надейся. С нервной системой у тебя все в порядке…
– Ну, если такие галлюцинации – всего лишь разновидность нормы… – Павла сдавленно хохотнула.
– А кто тебе сказал, что это галлюцинация?..
Павла молча выбралась из кресла. Поднялась; на щеках у нее горели красные пятна: