Первенцы
Шрифт:
Гашек ничего не понял, но эта фраза ему не понравилась еще больше. Итка нахмурилась:
– Ты кто такой?
Толстый пьянчуга горько усмехнулся. Где-то позади него шумная компания задорно загоготала, обсуждая последние новости.
– Говорит ли вам, молодежь, о чем-нибудь имя Драгаша из Гроцки?
Гашек не поверил своим ушам. Драгаш из Гроцки был самым известным – и самым дорогим – живописцем, о которых он когда-либо слышал. Его автопортрет украшал стену почета академии искусств уже через год после того, как он ее закончил: о чем-то таком рассказывал Свида. В грязном, лохматом человеке с раскрасневшимся лицом трудно было узнать великого художника.
– Сядьте сюда. Утешьте старика хоть короткой беседой.
Они опасливо посмотрели друг на друга, но пересели к нему. Драгаш перевел тусклый, все время блуждающий взгляд на Гашека.
– Тебя я тоже помню. Светленький был малец, забавный. Я ведь, милая, – снова обратился он к Итке, – заезжал и в Кирту, написав портрет твоей бабки. Какая была женщина… Тогда и подумать никто не мог…
Гашек осмотрелся по сторонам: казалось, никто не обратил внимания на слово «Кирта» – или сделал вид, что не обратил. Он вполголоса попросил:
– Говорите тише. Мы…
– Я знаю, – прервал его художник, – все знают, что там случилось. Но мои бредни давно никто не слушает. Если перестанешь делать такое испуганное лицо, и тебя не будут подслушивать.
В другом углу корчмы, судя по звукам, кто-то проиграл в «осла и батрака». Игроков спешно вывели наружу, несмотря на дождь: драка намечалась серьезная. Итка, воспользовавшись поднявшимся шумом, спросила:
– Что именно все знают?
– Что там все сожгли, – быстро ответил Драгаш, – включая несколько трупов. Судьба господина и молодой госпожи неизвестна, но некоторые ждут, когда у Тильбе потребуют выкупа за невесту. Видимо, не дождутся.
Когда гам улегся, корчмарь принес всем троим по кружке эля – «чтобы Погорелец Гроцка поменьше болтал и побольше глотал». Гашек выпил свою залпом.
– Не ожидал тебя здесь увидеть, милая, но очень рад, что увидел, – сказал художник, жадно глотнув эля. – А дядька?..
Итка, так и не притронувшись к кружке, покачала головой. Драгаш выпил еще.
– Жаль. Я надеялся, он опять просто потерялся.
– Почему он назвал вас Погорельцем? – спросил Гашек, когда корчмарь снова прошел мимо. Художник небрежно оттолкнул от себя кружку, немного эля вылилось на стол.
– Потому что так меня теперь зовут в академии, – с раздражением и болью ответил он. – А Бронт быстро подхватывает все, что говорят в академиях. Все мои лучшие картины сгорели, ребята, и началось все со Старой Ольхи. Потом пропадало по несколько в год, пока засухи не кончились. После госпожи Берты… Я заливал горе. Горя становилось больше и больше, и я продолжал его заливать. Вижу теперь плохо, руки трясутся. Нет больше того Драгаша, что писал самые лучшие портреты в стране. Остался Погорелец Гроцка.
На подоконнике откуда-то взялся сонно шевелящий усиками таракан. Итка выдохнула, зажмурилась и сделала большой глоток. Гашека осенило:
– Вы приезжали в… замок, когда… мой отец был жив, – осторожно произнес он, – говорили с ним. Те, кто на нас напал, искали что-то из его вещей. Что вы о нем помните?
Драгаш так сосредоточенно уткнулся взглядом в след от кружки на грязном столе, будто видел там свои воспоминания. Повеяло холодом и сыростью: кто-то нараспашку открыл дверь корчмы, пытаясь вытолкать оттуда пьяного батрака.
– Умный был человек, хотя его знаниям не хватало… систематизации, – подумав, сказал художник. – Я не видел никаких особенных вещей, но кое-что для него нарисовал. Он даже довольно щедро заплатил мне, хотя
это был просто небольшой набросок углем по словесному описанию. Какая-то штука вытянутой формы вроде подвески или медальона, причем деревянная – он это подчеркнул.– Что он сделал с рисунком? – насторожился Гашек.
– Сложил вдвое и сунул за пазуху, – пожал плечами Драгаш. – Кто знает, куда он потом его дел. Не уверен, что это было так уж важно, иначе он не стал бы просить меня. Я ведь не только вам об этом рассказывал.
Итка и Гашек переглянулись, а потом почти в один голос спросили:
– Кому еще?
– Паре юношей из академии, которые спорили со мной об особенностях воспроизведения фантазий заказчика на бумаге или холсте. Это был исключительно профессиональный…
– Как звали этих юношей? – перебила Итка. Драгаш снова пожал плечами.
– Это было до твоего рождения, милая, а многие юноши имеют свойство не задерживаться в стенах академий.
Соседний стол, за которым они сидели до этого, заняли двое в плоских синих шапках с замысловатой вышивкой. Они казались богатыми людьми, и корчмарь засуетился, предугадывая их пожелания. Когда один спросил о чем-то другого, стало очевидно, что это торговцы из Хаггеды – в городах вроде Бронта, куда постоянно приезжали новые люди, их было больше обычного. Плавность их языка, иногда напоминающего шелест осенних листьев, сбивала с толку, не давая понять, где заканчивается одно слово и начинается другое. На мгновение Гашеку показалось, что он услышал знакомое имя. Вдруг в голову пришла неожиданная и до того простая мысль, что он готов был обругать себя последними словами за то, что не подумал об этом сразу.
– Отец с кем-нибудь говорил потом, когда вы сделали рисунок? Например, с конюхом? – спросил он, почти наверняка зная, каким будет ответ. И не ошибся.
– Точно, с к-конюхом, – икнул Драгаш спустя некоторое время – видимо, вспоминал с трудом. – Я решил прогуляться верхом, и он попросил заодно позвать своего слугу. Потом почти сразу ко мне присоединился. Ездили вдоль реки. Красиво там было. А что?
Гашек взглянул на Итку: он узнал, что хотел, можно было уходить – к вечеру в корчме становилось слишком людно. Она колебалась, собиралась сказать что-то еще, но почему-то не решалась. Скорее всего, ее, как и Гашека, беспокоила хаггедская речь за соседним столом.
– Если мы достанем уголек и бумагу, – наконец еле слышно произнесла она, – сможете нарисовать ту вещь еще раз?
Художник кивнул.
– Да, но не здесь. Раз вам кажется, что искали ее, а теперь могут искать вас… Я живу у одной вдовы тут неподалеку, на Кожевенной улице, маленький дом с разбитым окном. Калитка всегда приоткрыта, не перепутаете. Подождите немного и приходите.
Вставая, он крикнул корчмарю, чтобы тот записал эль на его счет. Хозяин пробормотал что-то себе под нос и склонился за длинной стойкой. Итка проводила Драгаша глазами и взяла Гашека за рукав:
– Это нам и нужно.
– Что нужно?
– Учетная книга. Нам нужен листок бумаги. На досках объявлений все вымокло.
Гашек нахмурился.
– Может, лучше попросим того старика с рынка? Он выглядел ученым человеком, наверняка умеет читать – может, и бумага найдется.
– Как ты собираешься его искать? По запаху?
– Ну… – замялся Гашек. – Я не знаю. У корчмаря же будут вопросы.
– А мы не станем просить разрешения.
Гашек многозначительно обвел глазами корчму, в которой почти не оставалось свободных мест. Итка подвинула к нему кружку, сунув под дно неожиданно появившуюся в ладони монету: