Чтение онлайн

– Я слышал он будет ставить на Владимирском. – Никита налил себе полную кружку искрящегося в теплом электрическом свете пива.

– Я тоже слышал. Места же вроде освободились, вот до листа ожидания дошли.

И вот, после всего того, что произошло в последние исторические недели, многое для Аркадия еще больше прояснилось. Он окончательно осознал, как токсичен и вреден его талант для огромной кровоточащей страны и что вот-вот, еще немного и его и без того едва позволительные спектакли, станут его приговором. Показывать их сейчас было совершенно самоубийственно. В «Я могу говорить» три артиста стояли среди редких зрителей в одиночных пикетах с распечатанными контурными картами на шее и заклеенными ртами, в «Пропаганде» Никита на протяжении всего представления переодевался из своей одежды в платье, делал макияж, красил ногти и брил голени, а в «Герое»

вымышленная соседка Аркадия читала написанный ей за пол года внимательной слежки подробный донос на режиссера – экстремиста. Получалось, что «Человек – записная книжка», где Никита долгие шестьдесят минут перечислял телефонные номера, дни рождения и разные другие значительные факты из жизни своих знакомых, родившихся в ноябре, демонстрируя зрителю чем закончился эксперимент по отказу от смартфона в течение месяца, оставался единственным спектаклем, который можно было продолжать показывать. Хотя от него Аркадий отказался даже раньше остальных, потому что сейчас говорить о такой ерунде как зависимость от телефона было решительно неприемлемо. Разбитый и уничтоженный, он затаился, замер, высматривая какие-то новые возможности, новые формы, в которые он мог бы хорошенько спрятать свой неудержимый протест, о чем он добросовестно писал заметки в той социальной сети, которая пригрела всех, кто так же как и он разрывался в этой новой ужасающей реальности. С каждым днем все эти новые возможности становились все туманее, и Аркадий, вернувшись с работы, тратил всю свою энергию на эти хлесткие, смелые, отчаянные, но такие необходимые посты.

– Ты думаешь он был там в листе ожидания? – Спросил Никита.

– А у тебя есть какое-то еще объяснение? Я писал их завлиту тысячу раз, я предлагал им готовые проекты, крутые названия, даже варианты классики, без которой они срать не садятся, только все эти письма летят сразу в корзину. Ты либо в каком-то договоре с режуправлением, которому ты как минимум завещаешь душу, либо: «спасибо, до свиданья».

– Н-да.. – Никита не сомневался в том, что система, описанная его другом работает именно так. Он только огорчался, что все в этом мире так несправедливо, что кругом сплошное жульничество, блат, кумовство, даже в этом, должном быть таким искреннем мире.

– Ну, Мылин продвинутый, острый парень, может он и сделает что-то нормальное, хотя, что вообще сейчас можно сделать? – Аркадий грустно, театрально хмыкнул, – честно, я почти уверен, что он прогнется, как бы мне ни было противно так говорить, я Клима уважаю. Но в государственной структуре можно только так, уж тем более сейчас, иначе она сама тебя выдавит, если ты не сможешь играть по этим правилам. Вот меня она уже давно выдавила и безвозвратно, потому что я вне системы, потому что я неудобный.

Аркадий, разгоревшийся от собственных мыслей, налил себе стакан пива и отвернулся к окну, за которым сыпал редкий омерзительный весенний снег.

– Ты знаешь, как я хочу иногда, чтобы мне просто сделали прививку, чтобы я перестал думать, анализировать, чтобы, наконец, я бы мог просто заниматься милым театром, в котором Наталья Петровна влюбляется в школьного учителя или токсичные Кабановы толкают девочку Катю утопиться в Волге. Я так хочу иногда, чтобы эта моя нахрен никому не нужная бескомпромиссность, из-за которой я запрещен во всех государственных театрах, просто вдруг у меня отключилась, и я бы растолстел, заработал бы себе больную печень на дорогом коньяке, я бы ставил по десять спектаклей в год, на каждой постановке заводил бы роман с новой актриской, водил бы ее в ресторан, а потом снимал бы роскошный номер с шампанским, я бы давал интервью этим нафталиновым газетам, которые читают только женщины за пятьдесят и расхваливал бы там директора, который решил все мои проблемы во время работы над спектаклем, пел бы дифирамбы этим бездарным сытым артистам с бронью и нес бы всякую чушь про то, как сильно изменился театр, как он стал современнее, свежее, молодежнее.

Аркадий даже задохнулся на секунду. Возможно, всего этого ему, и правда, хотелось, быть востребованным, видеть свое имя на больших афишах, получать хорошие гонорары, наконец, начать отсылать денег матери в Пермь на пороге своего сорокалетия, но он никогда, никогда бы в этом не признался.

– Но я не могу. – трагично заключил он.

– Я знаю, бро. – сказал Никита, который слушал этот монолог уже далеко не первый раз.

– Я скорее сгорю, взорвусь, я не знаю, сяду что ли вот теперь. Но так не могу.

– Еще бы.

Потом они разговаривали о политике, о новых, сегодняшних

событиях, снова о театре, о телеграмме, о войне, о правде и не правде, они обсуждали сотни свежих подробностей, которыми так щедро снабжало их богатое информационное поле, говорили и переговаривали, принимались заново, возвращались, пока на улице уже не становилось совсем светло и они, окончательно обессилив, не засыпали сладким, невинным, довольным сном.

Рабочая смена Аркадия начиналась в тот момент, когда проспав до обеда, позавтракав и просмотрев все новости телеграмм каналов, он сподоблялся наконец влезть в несвежие джинсы и довезти себя до одного из ресторанов в Коломне, где день уже клонился к вечеру, а аппетиты жителей Адмиралтейского района возрастали в геометрической прогрессии. Равнодушно загрузив рюкзак очередными порциями острого супа, он брел по улице декабристов. В голове его разговаривали деятели крайне либерального толка, они издалека заграниц объясняли, как надо смотреть не только на текущие события, но и на следы прошлого и тени будущего, строить которое придется не иначе как именно им. Аркадий восхищался этими голосами, он соглашался с каждой мыслью, с каждой оценкой, со всяким суждением этих далеких голосов, он с презрением думал о тысячах и тысячах слепцов, которые закрылись от этой очевидной, бесспорной правды, от этой очаровательно высокомерной трезвости. Да, заново строить надо. Перерубить все эти поросшие мхом правила, отношения, договоренности, переплывающие в этом болоте из десятилетия в десятилетие, чинопочитание, страх, тупость… Вот тут-то он бы стал хедлайнером театрального процесса всей страны!

Так думал он, неся по улице Декабристов острый суп, думал всю дорогу, пока не повернул в нужный переулок. У самой парадной ему пришлось вытащить из ушей голоса, и проверив номер квартиры, позвонить в домофон.

– Доставка.

– Поднимайтесь – ответил переливистый, звонкий девчачий голос.

Дверь открылась, Аркадий поднялся четыре пролета высокого офицерского дома и постучал в нужную квартиру.

– Заходите, заходите, открыто. – крикнули ему откуда-то из глубины.

Он осторожно потянул за ручку и заглянул внутрь. Полутемный коридор был роскошным, на полу сверкал отполированный старинный паркет, во мраке таился антикварный дубовый шкаф, пахло индийскими ароматами, сладким дымом, где-то вдалеке играла музыка. Аркадий неловко переминался с ноги на ногу, не решаясь пройти дальше, к тому же, в голову ему проник неприятный, липкий страх. Он, убежденный, что всю жизнь его тщательно изучали, не сомневался, что теперь-то его буквально взяли на мушку и сейчас, глядя в темный коридор, ему казалось, что вот, он, наконец, попался и сейчас из глубины, сметая щупальцами вековой сервант, осьминогом выползет сотрудник известных органов и схватит его всеми своими восемью цепкими лапами.

– Простите, не хотела выключать выпуск, думала, вы и так пройдете. – Вместо осьминога в форме из одной из дверей появилась криминально юная худенькая девушка с растрепанными волосами.

Аркадий засуетился со своим рюкзаком.

– Да не торопитесь уже, там все закончилось. Теперь уже я могу до бесконечности смотреть, как вы вынимаете мой Том Ям.

– Вот. Оплата картой?

– Как удобно, мне все равно.

– И мне.

– Вот поэтому мы и такие, да? – Иронично заметила она.

– Почему? – Не понял Аркадий.

– Потому что нам всем все равно. – Она сказала это так легко и комфортно, как будто вытащила эти слова из своих теплых трикотажных пижамных штанишек.

– Тысяча двести.

– Ладно, ладно, тысяча двести. Может, хотите чаю?

– Что? – Не понял Аркадий. Никто прежде не приглашал его на чай, ему редко кто спасибо-то говорил, к тому же его сильно смущало, что эта маленькая девушка зовет его, совершенно не имея о нем никакого понятия. Он все больше ощущал ледяное дыхание приготовленной для него ловушки, хотя любопытство отчаянно подталкивало его внутрь.

– Чаю. Я полно всего заказала, поедим вместе.

– У меня заказы, – слова, как камушки выпали отдельно друг от друга.

– Чайку только попьем, боишься? – Сказала она насмешливо, и, не дожидаясь, развернулась и пошла прочь от двери.

Боишься! Вот уж кто-кто, а он мало чего в жизни боится, подумал Аркадий, и кровь неприятно прилила к его холодным щекам. Не глядя, наступая себе на пятки, он снял испорченные реагентами ботинки и пошел за ней по длинному великолепному коридору, не смотря на то, что западня чувствовалась им очевиднее с каждым шагом.