Пассат
Шрифт:
Фелука проплывала в десятке ярдов от «Нарцисса». Когда она приблизилась к нему, Кресси торопливо пересела к дальнему борту, а потом вновь бросила взгляд на корабль, словно не могла удержаться; выражение ее лица было красноречивее слов.
Господи! Вот, значит, в чем дело! Я так и боялась, — подумала Эбигейл. Как мучительны сердечные терзания молодых, какое утешение, когда они остаются позади. Но все же несправедливо, что приходится сопереживать их с детьми. Сперва с Клеем, а теперь с Кресси!.. И вряд ли кто-то из них станет счастливее в ближайшем будущем.
Лично Эбигейл Дэниэл Ларримор нравился, обращение его с нею всегда было восхитительным, терпеливую привязанность юного моряка к своей дочери она находила трогательной. Чувствовала к нему симпатию, но страх Клейтона и Натаниэла при одной мысли отдать Крессиду за «иностранца» не позволял
Пристально вглядываясь в лицо дочери, миссис Холлис уверилась в своих подозрениях и задумалась, что же могло произойти. Они явно серьезно поссорились, однако устраивать допросы было не в ее правилах, а поверять ей свои секреты Кресси пока не собиралась. Оставалось лишь надеяться, что все перемелется — правда, молодым трудно в это поверить. Кресси и Клейтон… Тетя Эбби вздохнула и, глянув на избранницу сына, поразилась выражению ее лица.
Геро тоже пристально глядела на судно; тетя ее не знала «Фурии», но сразу же догадалась, что это та самая шхуна, на которой спасенная в шторм Геро провела десять неспокойных дней. Ничем иным нельзя было объяснить столь суровое выражение на лице племянницы. Эбигейл, конечно, полностью разделяла мнение Геро о владельце «Фурии», но ей казалось, что девушка не должна глядеть так… так холодно-беспощадно. Особенно та, что может стать женой ее сына! Это говорит о крутом нраве и тяжелом характере, при которых трудно будет ужиться с таким человеком, как Клейтон. Тетя Эбби боялась за них обоих, и в душу ей закралось чувство вины, ведь она сама добивалась приезда племянницы на Занзибар.
О Господи, беспомощно подумала тетя Эбби. О Господи!… Удовольствие, доставляемое вначале прекрасной погодой, улетучилось, и миссис Холлис обнаружила, что не может наслаждаться видами, открывающимися с плывущей к северу фелуки.
Стало быть, он вернулся, думала Геро, не сводя глаз с «Фурии». Это нужно было предвидеть. Капитан Фрост, видимо, изрядно нажился, поставляя султану оружие для подавления недавнего мятежа, и, возможно, даже зная о его проведении, предусмотрительно уплыл. А теперь возвратился опять под крылышко своего друга Маджида и может продолжать работорговлю с минимальным риском и максимальной выгодой. Девушке стало любопытно, как и Дэну, какой сомнительный груз он перевозил на сей раз, и она решила, что скорее рабов, чем мушкеты.
Мятеж дал ему прекрасную возможность провезти любое количество негров под самым носом у властей, поскольку британские моряки, с возмущением думала Геро, были заняты расстрелом злополучных сторонников Баргаша и не обращали ни малейшего внимания на такую мелочь, как работорговля!
То, что победа султана над братом означала повышение доходов Фроста, казалось ей одним из худших последствий всего случившегося. Она считала, что давно уже пора кому-нибудь, а лучше всего английскому консулу, принять против него какие-то меры. В конце концов, этот человек англичанин. А британские власти получили от своего правительства полномочия пресекать работорговлю и судить без участия присяжных любого британского подданного, уличённого в перевозке, продаже, приобретении или содержании рабов. Геро не понимала, о чем они думают, позволяя такому человеку оставаться на свободе. Это не просто насмешка над правосудием, но и откровенная демонстрация собственной некомпетентности или явного потворства соотечественникам.
Предположение, высказанное капитаном Фуллбрай-том, что они ищут улики, можно отбросить, как нелепое — вместе с уверенностью, что Дэн Ларримор когда-нибудь их раздобудет, потому что он «человек упорный».
Раз лейтенант не смог добыть улик до сих пор, значит, не особенно старается, и пора заняться этим кому-то другому. Ей очень хотелось бы сделать это самой.
Геро сняла шляпку, подставив кудри ветерку, откинулась назад в тень паруса и стала размышлять над этой проблемой.
Если капитан «Фурии» перевозит рабов, то явно прячет их в таком месте, где никто не подумает искать, и место это наверняка на острове. Возможно, в доме какого-то знакомого араба, и так как полковник Эдвардс обладает властью
над всеми британскими подданными, прятать невольников в доме, который могут обыскать, слишком опасно. Таким образом, нужно только выяснить «у кого?» и «где?» — а поскольку остров невелик, сделать это будет легко.Поговорю об этом с Фаттумой, решила Геро. Фаттума слушает все базарные сплетни, возможно, она сумеет раздобыть необходимые сведения. К тому же, и Тереза говорила, что Чоле и ее сестра узнавали о планах Маджида через платных шпиков, — на Занзибаре это обычное явление. Если это правда и сведения можно покупать, она поговорит с Терезой и обзаведется шпиками. А когда появятся улики, передаст их полковнику Эдвардсу, и он поймает Рори Фроста с поличным, арестует и вышлет с острова.
Геро была не настолько глупа, чтобы воображать, будто уход из дела одного работорговца ощутимо скажется на работорговле, заметно уменьшит число несчастных пленников. Она хорошо представляла себе величину этой проблемы; но по крайней мере она нанесет удар по участию белых в этом отвратительном занятии; убрать хотя бы одного — это уже кое-что, правда, девятьсот девяносто девять будут по-прежнему позорить звание человека.
Цветные работорговцы, размышляла Геро с высокой точки зрения Запада, вряд ли способны понять всю чудовищность своих деяний, им можно сделать легкую скидку на невежественность. Но западные… Белые люди!..
— Вот это Мотони, — сказала ей Оливия, указывая одной рукой, а другой придерживая шляпку с розовой лентой. — Бейт-эль-Мотони. Салме говорила, этот дворец был у ее отца любимым; она, Чоле и остальные провели там почти все детство. До чего грустно представить их, играющих вместе, не догадывающихся, что когда они вырастут, будут ненавидеть друг друга. Правда?
Геро вздрогнула и, оставив свои размышления, виновато произнесла:
— Извини, Оливия. Я задумалась. Что ты говорила?
— Так, ничего особо интересного, — откровенно призналась та. — Просто показывала достопримечательности. Вон то большое здание и длинные, беспорядочно стоящие среди деревьев дома — это один из дворцов старого султана. А подальше есть еще один — Бейт-эль-Рас. Смотри, его видно за теми деревьями. Хьюберт, мой брат, говорит, что султан Саид не успел достроить его, и теперь он так и останется недостроенным. Жаль, правда?
— Пожалуй, — равнодушно ответила Геро. — Это там стояла лагерем армия Маджида?
— Да. Они, наверно, жуть что натворили — пять тысяч человек, лошади, повозки, бивачные костры и все такое прочее. Хотя, видимо, там и без того царил беспорядок. Хьюберт говорит, возле дворца постоянно роют ямы, ищут сокровища, но пока никто не напал даже на их след.
— Сокровища? Какие? — спросила Геро, заинтригованная словом, которое веками магически действовало на все человечество.
— Тебе еще никто не рассказывал? А я думала, все знают. Хьюберт говорит, это просто небылица, но все арабы в нее верят. Старый султан Саид, скопил огромные сокровища, и никто не знает, что с ними, известно только, что они где-то спрятаны. Многие считают, что он зарыл их в Бейт-эль-Расе и если б не умер в море, то сказал бы наследнику, где они. Надо полагать, Маджиду. Но поскольку живым он не вернулся, никто этого не знает. Однако вся его семья совершенно уверена, что их местонахождение известно британскому консулу. Не полковнику Эдвардсу; другому, тот был близким другом султана. Говорят, султан, умирая, звал его, поэтому все решили… Но Хьюберт, конечно, говорит, все это чепуха, и, возможно, никаких сокровищ даже в помине не было. Боюсь, он ужасно неромантичный, и не понимаю, почему Джейн…
Оливия внезапно умолкла, вспомнив, что невестка сидит в нескольких футах от нее, и, торопливо отвернувшись, стала расспрашивать фрау Лессинг о здоровье детей, а Геро, избавленная от необходимости поддерживать разговор, подперла голову рукой и, глядя на живописный берег, подумала — как странно, что такая красота существует бок о бок с вопиющими убожеством и жестокостью.
Примерно в миле позади лежали загрязненные отбросами воды гавани и смрадные переулки города. Но здесь море было сапфировым и нефритовым, ветерок доносил приятный запах гвоздики. Под килем фелуки пурпурными, сиреневыми, лавандовыми грядами тянулись коралловые рифы. Белый песок на глубине трех морских саженей виднелся сквозь толщу, лазурной воды с блестками проворных рыбок. Прибой не выбрасывал на берег отвратительный сор, и берег, окаймленный пальмами и усеянный цветами, нежась в жарких лучах солнца и прохладной тени, обладал нетронутой красотой и невинностью Рая.