Пария
Шрифт:
— Войди в меня… таким большим… Джон… — наполовину простонал, наполовину прошептал голос, в котором свивалось множество голосов. Холод обхватил мой член и начал пробегать по нему, массируя, вверх и вниз, а во мне начал нарастать безумный оргазм, которого я не ощущал уже более месяца. — Какой он у тебя хороший… Джон…
— Это же сон, — провыл я. — Это невозможно. Ты же ненастоящая. Тебя нет в живых, Джейн. Я же видел тебя мертвой. Тебя нет в живых.
Холодный массаж продолжался, пока я не почувствовал, что сейчас, вот-вот… Это напоминало секс, но все было каким-то совершенно иным. Я чувствовал скользкость и мягкость, возбуждающее прикосновение волос на лоне —
— Джейн, — сказал я. — Это же неправда. — И когда член задергался, я знал, что это неправда, знал, что это невозможно, знал, что не мог заниматься любовью со своей мертвой женой. Но когда на мой голый живот брызнула сперма, я услышал мерзкий скрипящий звук, и лицо Джейн, несясь ко мне с неправдоподобной скоростью, взорвалось фонтаном крови и осколков стекла. И на одно страшное мгновение ее лицо коснулось меня — с содранной живьем кожей, обнаженными костями скул, выбитыми, раскачивающимися глазами, окровавленными зубами, скалящимися из-за бесформенных размозженных губ.
Я скатился с кровати и покатился по полу так быстро, что ударился о столик и сбросил на пол звонкий дождь предметов: бутылочек с кремом для бритья, фотографий в рамках, разных безделушек. Фарфоровая ваза, разрисованная цветами, раскололась на моем черепе.
Дрожа, я посмотрел на смятую постель. Там ничего не было: ни крови, ни тела, ничего. Я чувствовал, как по моему телу сплывает пятно спермы, и коснулся липкой сырости на моем теле. Это был кошмарный сон, повторял я себе. Эротический кошмар. Помесь страха и голода по женщине, перемешанная с воспоминаниями о Джейн.
Я вообще не хотел возвращаться на ложе. Я боялся заснуть. Но было два часа ночи, и я чувствовал такую усталость, что мечтал только об одном: заползти под одеяло и закрыть глаза. Я сдавил виски руками, пытаясь успокоиться.
Через минуту я заметил, что на простыне начинают появляться какие-то коричневые пятна, напоминающие следы горелого. Некоторые из них даже слегка дымились, как будто кто-то выжигал их снизу раскаленным прутом или концом сигареты. Завороженный и полный страха, я смотрел, как перед моими глазами появляются кружочки, петли, перекладины.
Они были смазаны, трудночитаемы, но это несомненно были буквы. СП… И… О… Л…
СПАСИ МЕНЯ? СПАСЕНИЕ?
И тогда меня осенило. Правда, я напал на эту мысль лишь потому, что накануне общался с Эдвардом Уордвеллом. Но все сходилось так великолепно, что у меня не появилось и тени сомнения, что буквы могут означать что-то иное. Не СПАСИ МЕНЯ или СПАСЕНИЕ, а только СПАСИ КОРАБЛЬ.
Через посредника, духа моей жены, что-то, что находилось под водой, в трюме «Дэвида Дарка», молило о спасении.
13
Оставшуюся часть ночи меня ничто не беспокоило, и я спал почти до семи часов утра. Перед самым ленчем я поехал в деревню Грейнитхед, оставил машину посреди рынка и пошел по мощенной улице к лавке «Морские сувениры».
Грейнитхед был уменьшенной копией Салема, скопищем домов постройки восемнадцатого и девятнадцатого века и множества лавок, сгруппировавшихся вокруг живописного рынка. Три или четыре узкие крутые улочки вели от рынка вниз, к живописной полукруглой пристани, где в теперь всегда было полно яхт.
До середины пятидесятых годов Грейнитхед был замкнутым, забытым рыбацким поселением. Но в конце пятидесятых и в начале шестидесятых рост благосостояния среднего класса привел к распространению парусного спорта и океанической рыбной ловли, вследствие чего Грейнитхед быстро стал привлекателен для всех, кто
желал иметь домик над морем в паре часов езды автомобилем от Бостона. Энергичная комиссия выдоила достаточно денег из федеральных фондов и фондов штата, чтобы реставрировать все прекрасные и исторические здания в Грейнитхед, разрушить старые кварталы рыбацких домишек и заменить нищие ободранные лавки на побережье рядами ювелирных магазинов, салонов мод, галерей, кондитерских, кофеен, рыбных ресторанов и других модных, элегантных и экстравагантных магазинов, какие можно увидеть в каждом современном торговом центре Америки.Я часто задумывался, можно ли сейчас в Грейнитхед купить обычную еду и обычную посуду для домашнего хозяйства? Ведь не всегда же человек хочет есть сосиски по-баварски или покупать уникальные, вручную расписанные горшки для своей шикарно обставленной кухни.
Правда, лавка «Морские сувениры» со своим ядовито-зеленым фронтоном и псевдогеоргианскими окнами также не грешила хорошим вкусом. Внутри нее были громоздились в беспорядке горы драгоценного мусора: модели кораблей в бутылках, блестящие латунные телескопы, секстанты, корабельные кулеврины, багры, гарпуны, навигационные циркули, картины и гравюры. Конечно же, наибольшим спросом пользовались носовые фигуры кораблей — чем грудастее, тем дороже. Стоимость подлинной носовой фигуры начала девятнадцатого века, особенно если она представляла собой сирену с голой грудью, более пышной, чем у Мерилин Монро, достигала астрономических сумм — тридцать пять тысяч долларов и выше. Но все же спрос был так велик, что я нанял старичка из Сингин-Бич, который вырезал из дерева «точные копии» старых носовых фигур. Образцом ему служил разворот журнала «Плейбой», вышедшего в мае 1962 года.
На половике под дверями лежала куча писем и счетов, а также уведомление, что пришли гравюры, купленные мной на прошлой неделе на аукционе у Эндикотта. Я должен буду позже зайти на почту, чтобы забрать их.
Хотя я и смог перехватить пару часов сна, но все равно чувствовал себя подавленным и нервничал. Я вообще не хотел уезжать из Грейнитхед, но при этом знал, что не способен провести еще хоть одну ночь в собственном доме. Меня раздирали страх и страдание. Я боялся этого холода и этого шепота, поскольку уже знал, что подобный призрак убил миссис Саймонс, используя одну лишь черную магию. И я страдал, поскольку я любил Джейн, а Джейн уже не было в живых, и видеть ее, слышать, прикасаться — это было выше моих сил.
В лавку вошла пара средних лет, оба толстые, в одинаковых коричневых «дутых» куртках и одинаковых очках со стеклами, толстыми, как бутылочное стекло. Они заморгали при виде моделей кораблей и пошептались друг с другом.
— Красиво, правда? — заговорила «она».
— Вы, наверно, знаете, как все это делается? — неожиданно спросил меня «он». Он говорил с явным акцентом Нью-Джерси.
— Имею некоторое понятие, — я кивнул головой.
— Для этого пригибают мачты, понимаете, чтобы те лежали плоско, и привязывают все нитками, а когда корабль уже в бутылке, тянут за нитки — и мачты поднимаются.
— Да, — сказал я.
— Человек ежедневно чему-то учится, — заявил муж. — Сколько это стоит? Это китобойное судно?
— Эту модель выполнил юнга с корабля «Венчер» в 1871 году, — ответил я. — Две тысячи семьсот долларов.
— Простите?
— Две тысячи семьсот долларов. Могу снизить до двух тысяч пятисот.
Муж онемел и вытаращил глаза на модель, которую держал в руке. Наконец он заговорил:
— Две тысячи семьсот долларов за корабль в бутылке? Я сам могу сделать то же самое за полтора доллара.