Падай, ты убит!
Шрифт:
— Спасибо, — кивнул Шихин. — Ведра пригодятся.
— У тебя, Митя, было то, что называется общественным положением. Ты был корреспондентом газеты. У тебя просматривалась судьба. Доносчик лишил тебя этого, теперь ты малюешь дурацкие плакаты для какой-то захудалой артели. Я не знаю, заботился ли он о государственной безопасности, волновала ли его безопасность личная или же врожденная пакостливость требовала удовлетворения... В любом случае, он поступил как последняя сволочь! — Крепкими словечками Ошеверов пытался вызвать в себе праведный гнев, и, похоже, ему это удалось. — Если бы он учуял в тебе порчу, он мог об этом сказать, предостеречь, мог бы с нами поделиться, а уж если написал донос, не приходил бы сюда, по крайней мере. Но он никому ничего не сказал, донос настрочил и сам явился. Зачем? Ищет новый материал? Некуда больше податься? Все еще беспокоится о прочности нашего рабоче-крестьянского правительства? Скажи, доносчик, получаешь пособие за свою бдительность? — Ошеверов обвел всех глазами, с каждым встретился взглядом. — У вас как платят? Одноразово?
— Оказывается, вы ничего, ребята, — прозвучал медленный голос Марселы. — Сохранились.
— Благодарю вас, — поклонился Ошеверов. — Приятно знать, что я еще могу нравиться следующему поколению. Следующее поколение мне тоже нравится. Что-то в нем есть... Или чего-то нет...
— Страху в нем поменьше, — обронил Шихин. — Но это не его заслуга. Это наша заслуга, Илья! — Не поднимаясь, он протянул Ошеверову пустой стакан. Тот взял канистру и наполнил его до краев.
Снова громыхнуло над головой, и порыв ветра занес на террасу облако холодных капель дождя. Колыхнулась лампочка на шнуре, метнулись тени по стенам, кто-то взвизгнул, вскочил Шаман, готовый нестись, преследовать, кататься в мокрой траве и вынюхивать всяких живых существ в ночной темноте. Но никто его не поддержал, и он снова улегся у дивана. Хихикала, поеживалась и жалась к мужу Федулова. Откинувшись в кресле и закинув ногу на ногу, поигрывал носком светлого туфля Игореша, Селена раздумчиво, будто колеблясь в чем-то, смотрела на Ошеверова и, похоже, не слышала его. Вовушка выглядел испуганно, он не любил жесткие разговоры в кругу друзей. Анфертьев обнял Свету, а она положила ему голову на плечо и закрыла глаза — то ли слушала его шепот, то ли улыбка на ее губах была отражением сна под непонятный говор незнакомых людей. Она не подозревала об испытаниях, которые уже затевала против нее судьба... Скажи ей кто-нибудь сейчас, Света ни за что бы не поверила, что тихий и ласковый Анфертьев решится на ограбление сейфа и все у него получится, все удастся, кроме одного — он не сможет потратить ни рубля, и жизнь повернется так грустно, что дальше некуда. Погибнет невинный человек, Анфертьев останется на свободе, но сломленный, и Свете, именно Свете, а не жене, придется возиться с ним, возвращать к жизни. Костя казался угрюмым и к каждому, кто произносил слово или делал движение, поворачивался резко, с подозрительной настороженностью, будто ждал подвоха. Когда Адуев, сев поудобнее, незаметно приблизился к нему, Костя тут же отодвинулся, опасливо косясь и обнажая увеличенные очками, свирепо посверкивающие, как у жеребца, белки глаз. Васька-стукач пристроился у канистры и все подливал себе вино. Валя увела сонную Катю спать и вскоре вернулась. Ошеверов взял ружье, долго рассматривал граненый ствол, заглянул в него и, убедившись в чем-то, снова повесил ружье на вбитый в бревно кованый гвоздь.
Прямо под ружьем сидел Шихин со стаканом в руке. Казалось, ничто его не тревожит, ничего ему не надо, только сидеть бы вот так среди друзей, пить вино да вспоминать забавные случаи... И в самом деле, с некоторым удивлением Шихин обнаружил, что сейчас он ощущает лишь теплоту и покатость бревен, прохладу мокрого сада, влажность Шаманьей шерсти и преданность, исходящую из его негритянских, почти пушкинских глаз. Шихин озадачился — неужели ему безразлично, кто доносчик? Получается, что он с равным спокойствием откажется от любого из своих друзей? Не попрощался ли он со всеми раньше, задолго до этой ночи? Шихин ждал — когда же в его душе зазвенит щемящее сожаление. И не дождался. Одинаково равнодушно он смотрел в пустое лицо Федуловой, встретился не то с многозначительным, не то с многообещающим взглядом Селены, и горящие напряженным ожиданием глаза Кости Монастырского тоже оставили его спокойным. И он подумал о том, что, похоже, случилось то, о чем предупреждал Ошеверов, — подлость одною распределилась на всех.
И еще подумал Шихин, что ложь, насыщающая нашу с вами атмосферу, ребята, злоба и несправедливость, которую чувствуем на собственных шкурах, кровь полегших отнюдь не на полях сражений, полегших в кабинетах и подвалах, в болотах, снегах и в теплушках, полегших от пули в затылок, от голода и унижений — все это в нас и поныне, хотим того или нет. Их кровь не только в землю уходила, она и поныне из нас сочится. И единственное, что остается, — это продержаться, еще немного продержаться, еще немного, пусть день, пусть до утра, глядишь, кто-то подхватит, кто-то дальше понесет чистое слово, не отравленное государственной ложью, касается ли она нашего прошлого или нашего будущего. Продержитесь, ребята, хоть до вечера продержитесь. Вот-вот дунет ветер, и зловоние уйдет, потянет свежестью здравого смысла, дохнет чистотой и откровенностью. Что делать, мы привыкли жить у выхлопной трубы и даже не знаем, как пахнет утренний туман над рекой, какой запах у травы, разогретой солнцем, забыли гул ночного дождя и весеннего ветра, скрип медленного снега, цвет лунной дорожки. А запах доверия, а вкус откровенности, а цвет достоинства и чести! А блики вольнодумства на лице! А огоньки крамольности в глазах!
Так думал Шихин, прижавшись тощими лопатками к бревнам своей избы. Простим ему эту назидательность, поработавшим в газете не так просто избавиться от
попыток подобрать довод, сделать вывод, найти выход. Простим, ведь он ничего не произнес вслух. Назидательность становится таковой лишь произнесенная и многократно повторенная.А про себя, себе...
Мало ли чего мы говорим себе! Говорим — не пей столько, пить вредно! Мы говорим — не звони такой-сякой-этакой, она тебя не любит. Не ниши того-этого, кроме денег, ничего это не даст, а на всю жизнь останется тошнота и досада...
И нарушаем, нарушаем...
Шихин с удивлением видел, что Ошеверов волнуется, что он и в самом деле возмущен. И Костя готов взять в руки шашку, стать к любому барьеру, даже старое ружье с прикладом, объеденным голодными крысами, готов взять в руки...
Шихин устыдился своего безразличия, увидев в нем собственную неполноценность, ущербность по сравнению с этими искренними и непримиримыми к подлости людьми. И как никогда сильно ощутил вдруг полнейшее одиночество среди друзей, осознал, что в чем-то важном он не такой, другой. То, что анонимку написали именно на него, не было случайностью, в этом тоже проявилась его чуждость. Да, Адуев самовлюбленный дурак, но что-то вызывает к нему почтение таких вот людей. Посмел бы Федулов разгуливать в женских рейтузах, приехав в гости к Вовушке? Нет. А здесь можно. А решился бы Адуев просить Ошеверова помочь взобраться на императорский Постамент? А Нефтодьев? Пошел бы он прятаться к Ююкину, Анфертьеву? Неужели я выгляжу таким уж шутом гороховым, что вся эта шелупонь чувствует даже превосходство?
— Я ни на что не намекаю, но меня преследует запах жареной утки, — сказала Федулова, потянув напряженными ноздрями воздух.
— Да! — подхватила Селена. — Прямо вижу поджаристую корочку, чувствую горячий дух от этой утки!
— Это сухое вино возбуждает аппетит, — заметил Адуев.
— Может, у соседей торжество? — предположил Вовушка.
— А не похитить ли нам ее, эту утку? — предложил Анфертьев.
— Докладываю — утка в наличии была, — сказал Шихин. — Утку привез присутствующий здесь Адуев. Он попросил ее зажарить и предупредил, чтоб утку никому не давали. Истины ради могу добавить, что Адуев и мне предложил не то ножку, не то крылышко, но я был до того сыт самим Адуевым, что с сожалением вынужден был отказаться.
— Но я же так не говорил! — вскочил Адуев и покраснел так, как, наверно, не краснел со времени вынужденной посадки в суровых условиях Крымского полуострова. — Я сказал только, что, возможно, на всех утки будет маловато, а у Марселы завтра экзамен по русской литературе, ей надо писать сочинение о современном герое...
— Ну, ты, папаня, даешь! — обронила Марсела.
— Давайте забудем об этом прискорбном недоразумении, — великодушно сказал Шихин. — Подумаешь, утка! Ну, съел ее Адуев — и на здоровье. — И улыбнулся — прощание продолжается. С самим собой прежним, со старыми друзьями, со всем тем миром, который существовал до этого вечера. И на месте наполненной людьми, голосами планеты теперь зияла черная дыра, и тянуло от нее космическим холодом, и что-то в ней посверкивало, догорало, вспыхивали и гасли искры из всего того, что было предыдущей жизнью.
Расстаемся, ребята, расстаемся. И, похоже, навсегда.
Смогу ли я жить без вас? Наверно, смогу.
И вы без меня проживете.
Наверняка случится так, что наши герои, закадычные шихинские друзья, встретятся на каких-нибудь вокзалах, улицах, в подземных переходах, как однажды встретился Шихин с тем же Игорешей — уже после описываемых событий, после стрельбы, после крови, истинной и поддельной. Да, кровь, как и все на свете, тоже может быть поддельной, как и наша дружба, которая запросто испаряется, исчезает зыбким и нежным состоянием природы, если на кону вдруг оказывается кусок вареной колбасы, не говоря уже об утке, которую Валя Шихина, презирая себя и маясь, все-таки приготовила. И подала, подала Ивану Борисовичу Адуеву эту поганую утку, но до сих пор она гнетет Вале душу, и при болезни, когда температура поднимается выше тридцати восьми, пышет ей в лицо бредовый жар духовки и летает по кухне, хлопая прожаренными крыльями и вертя безголовой шеей, эта адуевская, будь она трижды проклята, утка, которую он запретил давать кому бы то ни было, которую съел самолично, и, утерев жирный рот шихинским полотенцем, вышел на террасу, чтобы произнести тост за дружбу. Да, а Валю похвалил, остановив в сенях. Умеешь, говорит, готовить. И посмотрел благодарно. Но в полумраке сеней Валя его признательного взгляда увидеть не пожелала.
Ладно, хватит.
— Хватит, — сказал Ошеверов. — Хватит, а то помру. Начнем! — Ошеверов хлопнул тяжелыми ладонями. Перед этим он держал их под струями воды, стекающей с крыши, поэтому при хлопке от ладоней брызнули мелкие капельки, словно в них произошел небольшой взрыв. — Митька! Отвечай быстро и не задумываясь — ты участвовал в деятельности тайной организации «Хеопс»?
— "Хеопс"? — переспросил Шихин. — Было дело. А что?
— Кто знал об этой организации?
— Да все знали...
— Впервые слышу, — хмуро поправил Адуев, все еще обижаясь на Шихина за утиное разоблачение.
— Никогда ничего не слышал о «Хеопсе», — сказал Федулов, шлепнув резиновыми сапогами друг о дружку.
— Была такая, — кивнул Монастырский.
— И я знал об этой организации, — солидно кивнул Игореша. — Я, правда, не знал ее целей, программы, но что такая есть, что Митя в ее активе, знал. Да он сам о ней и говорил, предлагал вступить и просил трояк. Я решил, что трояк ему нужен на бутылку, и от вступления отказался. Еще как-то Селена рассказывала. Наверно, еще кто-то из наших знал...