Оставь надежду... или душу
Шрифт:
Автомобильная дорога, которая выныривала из небытия слева, пропетляв немного в виду каменной ограды, снова круто забирала в сторону и пропадала за бугорком начисто. На нее-то и поглядывал Слепухин, не разлепляя уже помертвевшие губы даже для проклятий.
Квадрат свистнул, но Слепухин и сам заметил черного жука, медленно ползущего по снежной дороге, аккуратно выписывая все извивы пути и вроде бы даже пофыркивая. На изгибе, ближе всего петляющем у ограды, жук остановился, оформившись сразу в довольно потрепанный грузовичок. Шофер вышел из кабины и поднял капот. Слепухин махнул рукой, и мужики, ожидающие вслепую, не сводили уже глаз с крыши (только бы мыши не пронюхали раньше нужного). Трое мальчишек вывалились из кузова и, потолкавшись
Мальчишки все ближе куролесили к ограде и не видели того, что уже заметил Слепухин: солдаты наружной охраны бежали россыпью из-за каменного плеча стены. Слепухин вытянулся всей душой за забор, стараясь перелететь к пацанам с подсказкой и помощью, но увидели и они, переполошившись до полной потери ориентации и припустив кто куда (дураки! щенки сопливые!.. чего им-то бояться? — кидать надо!..).
Солдаты старались отрезать пацанов от дороги, и те запетляли совсем уж по-заячьи, теряя на ходу пакеты и ничего, видимо, не соображая. Затравленно оглядываясь, не обращая внимания на сигналы шофера, они в панике летели прямо в капкан… к платформам, прямо в руки окончивших шмон солдат… сейчас, сейчас новая свора с веселым лаем включится в вечную погоню.
Тепловозик свистнул, и этот свист как отрезал от Слепухина недоумистых пацанов — они исчезли неразличимо в мелькании гончих псов с развевающимися полами шинелей.
— Эх, балда! — Квадрат спускался по заледенелой пожарной лестнице, умудряясь одновременно с оствервенением растирать лицо… — Не мог сам кидануть!.. связался с сопляками!..
Слепухин не отвечал, поторапливаясь следом, буквально ощущая, как грохается он вниз, не удержавшись одубевшими пальцами за перекладину (хорошо, хоть ледком охватилось — не то прикипали бы руки в кровь).
Квадрат внизу сразу же испарился, а Слепухин метался по цеху в поисках теплого уголка, не переставая хлестать себя помертвевшими пальцами, и затихал ненадолго, зажав руки вперехлест под мышками в распахе телогрейки. Краем сознания он отметил водоворотное верчение у входа в цех, но откликнулся любопытством только тогда, когда обрастающий зеками серый клубок тел покатился по цеху. Слепухин нырнул в этот ком наперерез его ходу и остолбенел от полной нелепости увиденного: двое из тех пацанов затравленно метались в охвате хохочущих зеков, растеряв и последние крохотки своего разума — только ошалелые глаза во все лицо. (Прорвались со страху вместе с тепловозом?.. Конечно, остальные пути им отрезали наглухо — вот и рванули в заячьем невидящем перепуге… могли и под колеса… Вот идиоты!)
— Мужики, как выбраться отсюда? — писканул один, чуточку приходя в сознание.
— Знали бы — сами бы выбрались, — хмыкнул Максим и будто подтолкнул дружный веселый хохот вокруг.
Зеки старались хотя бы дотронуться до чудом залетевших сюда пацаненочков, и те вдруг отошли от ошалелости, очнулись, встряхнутые повальным хохотом, и засмеялись встречно… ожили.
— Сынки, не тушуйтесь, — успокоил Штырь, — ничего они вам не сделают.
— Точно — плевать вам на псов этих…
— Штрафанут родителей — и всех делов.
— Ну, может, отмудохают слегка…
— Не слегка… Отмудохают дай бой…
— Будут бить — орите во все силы и грозите судом…
Мальчишки совсем опомнились и стали быстро выворачивать содержимое своих карманов в мелькающие вокруг ладони. Один пакет сохранился… Сигареты… рубли мятые — все вытряхивали подчистую (Слепухин глядел — кому что достается). Парнишка постарше сбросил куртку и мигом стянул с себя свитер, второй отстегнул часы — в минуту они распотрошили себя, насколько могли, до носков и пытались всунуть и еще свои кроличьи шапки, не понимая, что здесь это — совсем ни к чему… даже псам не загонишь — у них пусть и другой, но обязательной формы, а на продажу?.. не
ондатра же.Мелькнули в дверях шинели, и вроде наученные уже мальчишки все равно не выдержали: извечная потребность гонимого — убегать от погони подхлестнула их и понесла сквозь цех, замотала по выходе в петляниях и увертках от вконец озверевших псов… Зеки, вывалив из цеха, свистели и подбадривали криками пацанов, когда их, выуженных из сугробов, тащили солдаты к воротам промзоны…
Взбаламученные невероятным происшествием, к прерванным занятиям возвращались медленно и через силу. Даже совсем согнутые в послушание огрызались на козлов, заставляя их притушить выстрельные щелканья команд.
День, качнувшийся уже в сторону от отупляющей неизбывной обыденности, так и не замер в промороженной неподвижности. Не утихли еще разговоры о заехавших на промку под настилом платформ лихих парнях, успевших и прапоров отметелить, и небывалый гнев передать, а из жилой зоны просочились совсем иные, обжигающие каждого слухи.
Стоило только дохнуть им, и мгновенно испарялись остальные волнения и заботы. Никто не хотел верить, и каждый отгораживался как мог, не принимая, не желая принять именно потому, что парализующая пустота подо всеми жаркими возражениями как подсказывала — все верно… кто же помешает псам…
Шептались о небывалом шмоне, о том, что видел кто-то солдат, еле утаскивающих мешки барахла из бараков, о шмоне, отметающем все вчистую, выравнивающем всех на одной безнадежной черте.
Всегда шмонали, вытряхивая все вольное, все, напоминающее оружие, хоть мойку ржавую хоть шило для сапожных дел… все подозрительное и непонятное им… шмоны — это привычно. Но не представлялось никогда, что могут отшмонать лагерный же фофан или книги, здесь же в ларьке купленные, или сапоги лагерного образца… зачем?
Драй завял — никому дела не было теперь до начальственных волнений, и запыхавшийся бугор еле продвигал наведение последнего глянца.
— Мужики, себе же гадим, — молил бугор. — Обозлим псов — на самом деле все отшмонают.
— Шел бы узнал — что там в жилке? — буркнул Максим. — Тебя выпустят.
— Кто ж меня выпустит, Максим? — ныл бугор. — Обед уже скоро — там у шнырей все и узнаем.
Слепухин, как ни стыдил себя, все время возвращался к радостным мыслям о том, что у него-то чистый фофан хранится в закутке Алекса… и сменный костюм, и чистое белье на смену… а вот тем, у кого все чистое на пересменку в бараке, — тем не повезло, тех, считай, с чертями измызганными поравняли… революция, одним словом, — изымание излишков. Зачем тебе, мразь лагерная, чистый фофан? Тебе чистый фофан, а ты нос дерешь? воображаешь о себе? Ходи чертом — не повоображаешь… и голос уже не тот будет, уже с нудиночкой… лучше всего бы — голыми, тогда точно — не повоображаешь… голый перед одетым много лучше, чем грязный перед чистым… Нет, неужто точно — отмели все до последнего?!
Совсем уж невиданным аккордом этому дню была козлячья собственноручная уборка разного хлама вокруг цеха. Даже петухи двигались еле-еле, хоть и пинали их козлы со всех сторон, хоть и отвешивали сапожинные удары куда доставали только — все как заснули… Зрелище козлов, занятых петушиной работой, отогревало сердце — видно, сильно накачали их угрозами и посулами на утренней планерке.
Наконец и начальник цеха соизволил осмотреть свою охорошенную территорию. Глаз, однако, не поднял — продергался ходульно в мертвячьей тишине, остановился, потрогав блестящим сапогом забытую банку из-под красок (бугор лично выхватил банку из-под сапожка начальника) и прошел насквозь. Тут же дозналось — совсем ушел псина, за ворота… значит, на обед… чуть погодя разбежались и псы помельче. Попробовал было бугор вякнуть о возобновлении основных работ, но даже он заткнулся, потрогав необсохшие еще бока и хохочущие пасти чудовищ. Цех опустел — все разбрелись по уголкам, по угревкам перемалывать в разных утешающих предположениях оставшееся до обеда время.