Ориентализм
Шрифт:
43 ** nature humaine». В то же время Ренан хочет быть верно * В работе «La Renaissance orientale» у Шваба есть чудные страницы по поводу музея, параллелизма между биологией и лингвистикой, по поводу Кювье и Бальзака и др., см.: P. 323 and passim. По поводу библиотеки и ее значимости для культуры сер. XIX века, см.: Foucault. La Biblioth`eque fantastique, его предисловие к книге Флобера: Flaubert. La Tentation de Saint Antoine. Paris: Gallimard, 1971. P. 7–33. Я глубоко признателен проф. Эугенио Донато за то, что он обратил мое внимание на эти сюжеты, см.: Donato, Eugenio. A Mere Labyrinth of Letters: Flaubert and the Quest for Fiction // Modern Language Notes. Vol. 89, no. 6 (December 1974). P. 885–910. ** Renan. Histoire g'en'erale. P. 145–146.
223
понятым: он говорит о прототипе, а не о реальном семитском типе, существующем в действительности (тем не менее, он нарушил и этот принцип, рассуждая во многих своих произведениях о современных евреях и мусульма* нах в далеком от научной беспристрастности духе). Итак, с одной стороны, человека сводят к видовому образцу (specimen), а с другой стороны, имеется компаративное суждение, в рамках которого образцы остаются образцами, но становятся еще и предметом филологического, научного исследования. По всей работе «Histoire g'en'erale et syst`eme compar`e des langes s'emitiqu» («Общая
224
ученым) и объектом, а не между объектом и природой. Возьмите наугад любую страницу из Ренана по поводу арабского, древнееврейского, арамейского или протосемитского языков, и вы найдете там факт власти, при помощи которой авторитет филолога ориенталиста по собст венному произволу выхватывает (summon) из библиотеки отдельные примеры человеческой речи и упорядочивает их при помощи учтивой европейской прозы, выявляя при этом определенные дефекты, достоинства, варваризмы и недостатки в языке, народе и цивилизации. Тон и грамматическое время (tense) экспозиции почти всегда помещается в текущем настоящем, так что возникает полное впечатление педагогической демонстрации, в ходе которой ученый гуманитарий читает за кафедрой лекцию или ста вит опыты в лаборатории, творя, проводя границы и вынося суждения по поводу рассматриваемого материала. Это стремление со стороны Ренана передать ощущение протекающей прямо перед нами демонстрации еще более усиливается, когда он в явной форме отмечает: если анатомия занимается стабильными и видимыми знаками, на основе которых объекты относят к определенным клас* сам, то иное дело — лингвистика. Поэтому филолог должен определенным образом привести данный лингвистический факт в соответствие с историческим периодом — отсюда возможность классификации. Да, как это часто говорит Ренан, в лингвистике иногда, а в истории постоянно имеются лакуны, громадные разрывы, гипотетические периоды. Поэтому лингвистические события пребывают в нелинейном и в существенной мере дискретном темпоральном измерении, контролируемом лингвистом весьма специфическим образом. Таким методом, как настойчиво пытается показать в своем трактате по семитской ветви восточных языков Ренан, является сравнительный метод: индоевропейская группа берется как жи* Renan. Histoire g'en'erale. P. 214.
225
вая, органическая норма, тогда как семитские восточные языки, соответственно, рассматриваются как форма неор$ ганическая.* Время трансформируется в пространство компаративной классификации, которая в основе своей опирается на жесткую бинарную оппозицию между органическими и неорганическими языками. И так далее: с одной стороны, существуют органические, биологически генеративные процессы, представленные индоевропейскими языками, с другой — существуют неорганические, по сути негенеративные, процессы, воплощающиеся в семитских языках. Самое важное при этом то, что Ренан выражается совершенно определенно: такое высокомерное суждение филолог ориенталист выносит именно в лабо ратории, поскольку различения такого рода под силу провести и понять только обладающему хорошей подготовкой профессионалу. «Nous refusons donc aux langes s'emitiques la facult'e de se r'eg'en'erer, toute en reconnaissant qu'elles n''echappent pas que les autres oeuvres de la conscience humaine `a la n'ecessit'e du changement et des modifications
44 ** successives». Но за спиной даже этой радикальной оппозиции в сознании Ренана стоит еще одна, и на протяжении нескольких страниц первой главы книги 5 он довольно откровенно разъясняет ее читателю. Это происходит тогда, когда он представляет взгляды Сент Илера по поводу «деградации типов».*** И хотя Ренан не указывает, на кого именно из Сент Илеров он ссылается, источник вполне ясен. Оба они — и Этьен Сент Илер, и его сын Изидор — пользова лись в биологии исключительными славой и влиянием, в * Ibid. P. 527. Эта идея восходит к различению Фридрихом Шлегелем органических и агглюнативных языков. Примером последних как раз и являются семитские языки. Аналогичное же различение принимает и Гумбольдт, как и большинство ориенталистов после Ренана. ** Ibid. P. 531–532. *** Ibid. P. 515 and passim.
226
особенности среди образованных интеллектуалов во Франции первой половины XIX века Этьен, как мы помним, даже участвовал в наполеоновской экспедиции, а Бальзак посвятил ему важный раздел в предисловии к «Человеческой комедии». Имеется множество свидетельств того, что труды и отца, и сына читал и использовал в своих работах Флобер.* Однако Этьен и Изидор унаследовали не только традицию «романтической» биологии, к которой принадлежали Гете и Кювье и которая уделяла большое внимание аналогии, гомологии и органической праформе видов, они также были специалистами в области философии и анатомии различных уродств — тератологии, как называл ее Изидор, — в рамках которой самые ужасные физиологические отклонения рассматривались как результат деградации видовой жизни.** Здесь не место вдаваться в подробности тератологии (как и предаваться ее жутковатому очарованию), но тем не менее следует отме* См.: Seznec, Jean. Nouvelles Etudes sur «La Tentation de Saint Antoine». London: Warburg Institute, 1949. P. 80. ** См.: Saint$Hilaire, Etienne Geoffroy. Philosophie anatomique: Des monstruosit'es humaines. Paris: published by the author, 1822. Полное название
работы Исидора Сент Илера выглядит так: Histoire g'en'e- rale et particuli`ere des anomalies de l'organisation chez l'homme et les animaux, ouvrage comprenante des recherches sur les caract`eres, la classification, l'influence physiologique et pathologique, les rapports g'en'eraux, les lois et les causes des monstruosit'es, des vari'et'es et vices de conformation, ou trait'e de t'eratologie. 3 vols. Paris: J. B. Bailli`ere, 1832–1836. (Общая и частная история аномалий у человека и животных, труд, включающий в себя исследование характера, классификацию, психологическое и патологическое влияние, общие соотношения, законы и причины уродств, разновидностей и недостатков строения тела, или подверженности тератологии). Ряд важных соображений по поводу биологических представлений Гете можно найти в работе: Heller, Erich. The Disinherited Mind. N. Y.: Meridian Books, 1959. P. 3–34. См. Также: Jacob. The Logic of Life; Canguilhem. La Connaissance de la vie. P. 174–184, по поводу весьма интересных соображений о роли Сент Илера в развитии науки о жизни.227
тить, что оба Сент Илеры — Этьен и Изидор — использо вали теоретическую мощь лингвистической парадигмы для объяснения возможных девиаций в биологической системе. Так, представления Этьена о том, что уродство — это аномалия того же плана, что и в языке, когда слова существуют в аналогичных или же в аномальных отношениях друг с другом: в лингвистике эта идея уходит корнями к
45 сочинению «De Lingua Latina» Варрона. Аномалию нельзя понимать как всего лишь незаконное исключение, скорее, аномалии подтверждают правило, связывая воедино все члены данного класса. Подобный же взгляд вполне возможен и в анатомии. В одном месте «Pr'eliminaire» к
46 своей «Philosophie anatomique» Этьен пишет так. И действительно, характер нашей эпохи таков, что ныне становится невозможным замыкаться только лишь в рамках простой монографии. Попробуйте изучать объект в изоляции, и вы в лучшем случае сможете вернуться туда же, откуда начали и, следовательно, никогда не сможете познать его удовлетворительным образом. Но возьмите его в гуще связей с другими объектами, которые одновременно связаны друг с другом различным образом, и вы сможете понять этот объект в гораздо более широком спектре связей. Прежде всего, вы познаете его гораздо лучше даже в его специфичности. Но что более важно, вы постигнете его в самом центре сферы его действия и доподлинно узнаете, как он ведет себя в своем собственном внешнем мире, и также узнаете, как его собственные чер* ты созидаются в ходе реакции на окружающую среду. И не один только Сент Илер говорит о том, что специ фической чертой современного исследования (а он писал это в 1822 году) является компаративное исследование. Он также говорит, что для ученого нет такого явления — вне зависимости от того, насколько оно исключительно и отклоняется от нормы, — которое не могло бы быть понято с * Saint$Hilaire E. Philosophie anatomique. P. xxii — xxiii.
228
учетом его связей с другими явлениями. Отметим также, каким образом Сент Илер использует метафору центра — le centre de la sph`ere d'activit'e (центра сферы действия), — которую впоследствии Ренан использует в своей книге «Будущее науки» для описании положения, которое занимает всякий объект в природе — включая даже самого филолога, — коль скоро этот объект научным образом поме$ щен туда исследующим его ученым. Тем самым между объектом и ученым устанавливаются симпатические связи. Конечно же, это можно осуществить только в лабораторном эксперименте, и нигде более. Дело в том, что ученый располагает своего рода рычагом, при помощи которого даже совершенно необычное явление можно представить естественным образом и познать его научно, что в данном случае означает: познать без апелляции к сверхъестественным силам, с помощью одного только выстроенного ученым окружения. В результате саму природу можно воспринимать как непрерывное, гармонично слаженное и принципиально рационально постигаемое целое. Итак, для Ренана семиты — это пример задержки в развитии в сравнении со зрелыми языками и культурами индоевропейской группы, и даже в сопоставлении с другими семитскими восточными языками.* Однако парадокс состоит, в том, что даже если Ренан побуждает нас смотреть
47 на языки как на своего рода «^etres vivants de la nature», далее он везде утверждает, что его восточные языки, семитские языки — это нечто неорганическое, застывшее, полностью окостеневшее, неспособное к саморегенерации. Иными словами, он пытается доказать, что семитские языки — неживые, а потому и сами семиты — неживые. Более того, индоевропейские языки и культуры оказываются живыми и органическими именно благодаря лаборатории, а не вопреки ей. Хоть этот сюжет и занимает далеко не последнее место в ренановской работе, я уверен, что * Renan. Histoire g'en'erale. P. 156.
229
его роль еще больше — он стоит в самом центре всей работы, его стиля, его существования в качестве архива в культуре своего времени, культуре, в которую он внес существенный вклад — культуре, где сошлись столь непохожие
48 друг на друга фигуры, как Мэтью Арнольд, Оскар Уайлд, Джеймс Фрэзер и Марсель Пруст. Суметь провести позицию, включающую в себя и удерживающую вместе жизнь и квазиживые образования (индоевропейская, европейская культура), а также квазимонструозные параллельные неорганические явления (семитская, восточная культура), — в этом и состоит достижение европейского ученого в его лаборатории. Он конструирует, и самый акт конструирования — это знак имперской власти над непокорными явлениями, как и подтверждение доминирования культуры и его «натурализации». Действительно, не будет преувеличением сказать, что филологическая лаборатория Ренана — это подлинное средоточие европейского энтноцентризма. Однако здесь следует также подчеркнуть, что филологическая лаборатория существует внутри дискурса, письма, при помощи которого она постоянно воспроизводится и переживается. Так, даже те культуры, которые он называет органическими и живыми — европейские культуры — это в равной мере творения, воссоз$ данные в его лаборатории методами филологии. Вся последующая деятельность Ренана была связана с Европой и с культурой. Его достижения разнообразны и впечатляющи. Каким бы авторитетом ни пользовался его стиль работы, по моему мнению, он восходит к его методам конструирования неорганического (или отсутствующего) и придания ему облика жизни. Более всего он известен, конечно же, благодаря своей «Жизни Иисуса», которая положила начало его монументальным работам по истории христианства и еврейского народа. И тем не менее следует помнить, что «Жизнь Иисуса» — произведение того же типа, что и «Histoire g'en'erale», — это конструкция, основывающаяся на умении историков мастерски