Чтение онлайн

— Мицумуси проводит нас, — сказал Сэймей. Женщина приняла из его рук фонарь своими белыми руками. Раз — и уже горит огонь.

— Мицумуси? — произнес Хиромаса. — Это же… Это же имя, которое ты дал старой глицинии? — Хиромаса вспомнил одно соцветие глицинии, которое цвело утром в саду Сэймея, и ее сладкий запах. Нет, не только вспомнил. Этот запах исходил и от стоящей перед ним женщины, и струился в ночном воздухе, достигая ноздрей Хиромасы.

— Сикигами? — спросил Хиромаса, а Сэймей с легкой улыбкой прошептал: «Сю!» Хиромаса посмотрел ему в лицо и сказал со вздохом:

— Какой же ты странный человек… во всем…

Хиромаса посмотрел Сэймея, который

отдал фонарь женщине, потом перевел глаза на огонь в своих руках. Сэмимару тоже был без огня, фонарь держал только Хиромаса.

— Что, огонь только мне нужен?

— Я слеп, поэтому мне одинаковы утро и вечер, с вашего позволения, — тихо произнес Сэмимару.

Повернувшись спиной в накидке цвета лиловой глицинии, Мицумуси тихо пошла сквозь висящий как туман в воздухе дождь.

Звенели струны бива.

— Пойдемте-ка, — сказал Сэймей.

В тихом холодном ночном воздухе идет Сэймей. В его руке висит кувшин. Иногда он подносит кувшин к губам и пьет саке. Похоже, он наслаждается этой ночью и очарованием музыки бива.

— Хиромаса, выпьешь? — сказал Сэймей.

— Не хочу! — вначале отказался Хиромаса, но когда Сэймей подшутил над ним, что, дескать, он боится опьянеть и не попасть стрелами в цель, стал пить.

А в очаровании бива была печаль.

Сэмимару с самого начала шел молча, обратив свой слух к музыке и наслаждаясь ею.

— Первый раз слышу эту мелодию. Но сколь же она печальна! — коротко прошептал Сэмимару.

— Грудь стискивает… — сказал Хиромаса, пристраивая лук на плечо.

— Это, наверное, чужестранная мелодия! — сказал Сэймей, поднося ко рту саке.

В темноте на ветках деревьев дремали сочные листья, и запах зелени наполнял ночной воздух.

Они пришли к воротам Расёмон. С ворот, сверху, действительно слышатся звуки бива, и они трое в молчании некоторое время слушали музыку. Пока слушали, стало понятно, что мелодии сменяются. На которой-то по счету мелодии Сэмимару пробормотал:

— А вот эту мелодию я имею честь немного помнить…

— Что!? — Хиромаса посмотрел на Сэмимару.

— Была мелодия когда-то, которую покойный господин министр Сикибу изволили однажды сыграть мне, и объяснили, что об этой мелодии не известно даже названия. Думаю, она была вот такой, — Сэмимару отвязал со спины бива и взял ее в руки. Он заиграл, подстраиваясь под льющийся с Расёмон звук. Звон двух инструментов начал переплетаться. Вначале игра на бива Сэмимару была немного неуверенной, но, то ли звук бива Сэмимару был услышан, только с крыши Расёмон стала повторяться одна и та же мелодия. И с каждым повторением из пальцев Сэмимару уходила неуверенность, и наконец звук его бива стал практически таким же, как тот, что прилетал с крыши Расёмон.

Изумительный звук.

Гармоничные звуки двух инструментов, тая друг в друге, разносились в ночи. От них тело покрывалось гусиной кожей. Сэмимару, увлеченно прикрыв слепые глаза, извлекал из бива звуки, словно преследовал что-то поднимающееся внутри него волной. На его лице светилось счастье.

— Я — счастливец, Сэймей! — прошептал Хиромаса со слезами на глазах, — разве думал я, что человеческие уши могут услышать такую музыку!

Бива играли, и их звон поднимался в темное небо. Послышался голос. Низкий, словно звериный. Сначала он тихонько вплетался в звуки бива, и постепенно нарастал. Голос слышится с ворот Расёмон. Некто на Расёмон рыдает, играя на бива. Незаметно обе бива смолкли, и остался только этот рыдающий с завываниями голос. А Сэмимару обратил свои слепые

глаза к небу, словно провожал улетающие в пространство отзвуки музыки.

К рыданиям начал примешиваться голос. Слова были на чужеземном языке.

— Слова то не китайские… — сказал Сэймей и, послушав некоторое время, шепнул: — Язык страны Небесного бамбука.

Небесный бамбук — иначе говоря, Индия.

— Ты понимаешь, что ли? — спросил Хиромаса.

— Немного… — Сэймей ответил и добавил еще:

— У меня среди бонз знакомых много, ну и…

— А что он говорит? — после вопроса Хиромасы Сэймей недолго прислушивался к голосу:

— Говорит: «Горе!», а еще говорит: «Радость!». Вот, а еще, похоже, зовет по имени какую-то женщину.

Язык страны Небесного бамбука — иначе говоря, древнеиндийский язык санскрит, брахманский язык. Буддийские сутры изначально были записаны этим языком, а появившиеся в Китае буддийские свитки были в большинстве своем записаны иероглифами, подобранными по звучанию.

В эпоху Хэйан было несколько человек, говорящих на языке брахманов, были в хэйанской Японии и настоящие индусы.

— Женское имя?

— Говорит: «Сyриа».

— «Сyриа»?

— Сyриа, а может, Сурия, — Сэймей с выражением печали на лице взглянул вверх на Расёмон. Светом освещено лишь немного, а наверху плотно угнездилась тьма. Ко второму этажу этих темных ворот тихим голосом обратился Сэймей. На чужеземном языке.

Мгновенно прекратились рыдания.

— Что ты сказал?

— «Ты хорошо играл на бива», — сказал Сэймей, и уже над головами разносится низкий голос:

— Кто ты, играющий музыку моей страны и говорящий на языке моей страны? — легкий акцент есть, но японский чистый, правильный.

— Мы живем в этой столице, — сказал Хиромаса.

— А ваши имена? — спросил голос.

— Минамото-но Хиромаса, — сказал Хиромаса.

— Минамото-но Хиромаса. Тот, кто приходил сюда два вечера подряд? — сказал голос.

— Да, — ответил Хиромаса.

— Сэмимару я, — сказал Сэмимару.

— Сэмимару. Это ты сейчас играл на бива? — спросил голос, и Сэмимару вместо ответа заставил зазвенеть струны.

— Я — Масанари, — сказал Сэймей, и Хиромаса с изумлением на него посмотрел. «Зачем ты говоришь неправильное имя?» — было написано на его лице. Сэймей смотрел вверх на Расёмон, его лицо ничего не выражало.

— А еще один… — заговорил и прервался голос. — А! Это не человек, не так ли? — буркнул.

— Извольте видеть, — сказал Сэймей.

— Дух? — пробормотал голос, и Сэймей кивнул. Похоже, сверху было хорошо видно все, что внизу.

— А у Вас имя-то есть? — спросил Сэймей.

— Кандата, — коротко ответил голос.

— Чужеземное имя?

— Да. Я родился в земле, которую вы зовете Страной Небесного бамбука.

— Уже давно не принадлежишь этому миру?

— Да, — ответил Кандата.

— Положение?

— Я — странствующий музыкант. Вообще то, я родился сыном наложницы раджи одной маленькой страны, но ее разрушила война с соседним государством, и я оставил родину. С детства более военного искусства меня интересовала музыка, и в возрасте десяти лет я уже вполне владел музыкальными инструментами. Лучше же всего у меня получалось играть на пятиструнных круглых гуслях — гэккин… — в голосе появились ностальгические нотки. — Путешествуя как перекати-поле с одними только гуслями, я добрался до Империи Тан и там провел долгие годы — дольше, чем где бы то ни было. А в эту страну я прибыл более ста пятидесяти лет назад. Я приплыл на корабле проповедника Кукая.