Охотник
Шрифт:
— Как будто это будет первый трофей, которым ты не похвастаешься, — хмыкнула она.
Гуннар улыбнулся. Помимо воли представилось обнаженное тело и рассыпавшиеся золотистые волосы поверх золотистого же львиного меха. Тело тут же отозвалось. Мысленно ругнувшись, он торопливо присел над тушей, чтобы Ингрид не заметила ничего лишнего. Провел руками по жесткой шерсти. Отчего бы и не взять. Свежевать шкуры он умел, и выделывать тоже — научился в первую зиму после побега, когда его, избитого до полусмерти за неудачную попытку стащить курицу, подобрал и приютил живший отшельником в тамошних лесах охотник. Точнее, браконьер. Его повесили по весне люди владельца тех земель. Гуннар ходил проверять силки, и, вернувшись,
— Сколько мы тут пробудем? — спросил он, отгоняя дурное воспоминание.
— Неделю. Иначе не объяснить, как мы обернулись до Литсвеня за шесть дней.
— За неделю стухнет.
Выделывать шкуру как следует прямо здесь он бы не взялся: хоть и понадобится не так много, но и того нет.
— Что нужно, чтобы не стухло?
— Соль. Но это дорого. И лед.
— Здесь-то соль — дорого? — Ингрид мотнула головой в сторону моря. — Сколько нужно?
Гуннар оглядел зверя.
— Стоуна должно хватить.
Она немного поразмыслила, глядя на солнце.
— Сам справишься? Я бы пока сходила в город за солью. И поискала постоялый двор.
Он осмотрелся. До города не меньше лиги: над горизонтом торчали только макушки башен, судя по всему, сторожевых.
— Кого и что здесь нужно опасаться?
— Диких зверей, местные здесь редко бывают, незачем. По ту сторону города — река, там и виноградники и леса, а тут…
Может быть, и тут были леса, но сперва выжгли подсеку, а потом земля перестала родить.
— Справлюсь.
Насколько он помнил, львы охотятся поодиночке. Но лучше положить поближе взведенный самострел.
— А тебе самой помощь не понадобится?
Ингрид широко улыбнулась. Ну да, нашел кого об этом спрашивать.
— Я была уже тут однажды. Люди как люди.
— А язык? — полюбопытствовал Гуннар.
— В таких местах, как это, серебро и золото куда красноречивей слов, — снова улыбнулась она.
Он потянулся к сумке, отдать деньги, но Ингрид только покачала головой, подхватив свою. Видимо, сочла, что на сегодня у нее хватит, а делами они займутся завтра. Гуннар спорить не стал. Снова огляделся: на кого-то же этот лев охотился? Ладно если на пугливых антилоп, а ну как на кого-то вроде зубров, что водились на юге западных лесов? Нет, судя по следам, на кого-то мелкого и легкого… вроде того стада, что маячит у горизонта, толком отсюда не разглядеть.
Из норы высунулся суслик, замер, почти по-человечески сложив лапы на животе. Пугать зверька Гуннар не стал. Скинул куртку. По-хорошему и рубаху бы снять, но даже в окрестностях Белокамня первый летний поход для Гуннара каждый год оборачивался обгоревшим до облезающей кожи лицом, так что подставлять спину этому солнцу было бы верхом глупости.
Работа спорилась — сколько лет прошло, а руки помнили. Освежевав тушу, Гуннар рассудил, что незачем оставаться рядом с несколькими десятками стоунов мяса, которое наверняка вынюхали все окрестные падальщики: чтобы в этом убедиться, достаточно было глянуть в небо. Так что он перебрался почти к самому морю, разложил шкуру на очень кстати подвернувшемся плоском камне и начал соскабливать жир. Там его и нашла Ингрид спустя несколько часов.
— Я бы ополоснулась, — сказала она после того, как они вдвоем уложили густо пересыпанную солью шкуру в кожаный мешок. Ингрид пообещала сотворить и лед, только уже на постоялом дворе. — Жарко. А тебе?
Гуннар помедлил. Он бы тоже не отказался освежиться, и рубаху сменить. В который раз огляделся — ни души, только на тушу слетелись вороны. И все же… Целое состояние в сумке.
— Хорошо бы. Но только по очереди.
— Тогда давай ты первый. И можешь не торопиться, спешить нам некуда.
Если появится кто серьезный, у Ингрид оружие всегда при себе.
Гуннар
не отказал себе в удовольствии несколько раз нырнуть и в охотку поплавать — не забывая, впрочем, поглядывать на берег. А потом еще в одном — понаблюдать, как Ингрид, нагая, совершенно не стесняясь, выходит из воды. Поймав его взгляд, она широко улыбнулась.— Дразнишься? — улыбнулся в ответ Гуннар.
Она рассмеялась, он тоже. Неторопливо отвернулся, оглядывая степь — все хорошо в меру, поглазел, и будет.
Петелия была такой же огромной, как Белокамень. Местные, и мужчины, и женщины — сплошь чернявые, глазастые и носатые — носили что-то очень похожее на исподние рубахи, надетые в несколько слоев друг на друга. Чем богаче казался человек — ярче цвета, больше вышивки, жемчуга и камней на одежде — тем длиннее были одеяния. Но так же, как в Белокамне, никто не тыкал пальцами в чужеземцев одетых, по здешним меркам диковинно. Тем более что чужеземцев здесь было немало: кто только не толпился у ворот. Узкоглазые низкорослые люди из восточных земель, в длиннополых одеждах с широкими рукавами и широким же поясом, плотно облегающим стан. Широколицые курносые белобрысые обитатели северных лесов, одетые почти так же, как местные. Четверо с совершенно черной кожей, с головы до ног завернутые в пеструю ткань — Гуннар едва не разинул рот, точно деревенщина на ярмарке, увидав этакое, и потребовалось изрядное усилие, чтобы не таращиться.
Он приготовился было платить за проход в город, но ни стража, ни окружающие не обратили на них с Ингрид никакого внимания.
— Отвела глаза, — негромко сказала Ингрид, когда они миновали ворота. — Туда-сюда бегаю, никакого серебра не напасешься каждый раз платить.
— И никто не понял? — удивился Гуннар. В Белокамне на такой случай среди стражников всегда был одаренный.
Ингрид пожала плечами. И то правда, поняли бы — шум подняли, а все обошлось. Девушка задумчиво добавила:
— Не знаю, много ли здесь одаренных. Наверное, как и везде, один-два на сотню. Перстней вроде не носят, а дар не видно, пока им не пользуются.
Гуннар задумался, что помешает той же Ингрид не просто отвести глаза, а подчинить рассудок хозяина богатой лавки и забрать, что захочется, оставив купца в полной уверенности, что он сам предложил дорогим гостям все, что тем заблагорассудится. Учитывая, что в каждую лавку одаренного не поставишь — ничего. Кроме того неуловимого, что называется честью — и что далеко не всегда распространяется на низших. Благородный костьми ляжет, чтобы вернуть карточный проигрыш, но совершенно спокойно не расплатится с портным: тому оказали милость уже тем, что такой человек у него обшивается. Одаренный не попытается взять силой равную себе, но, не особо задумываясь, завалит приглянувшуюся горожанку или крестьянку — и радуйся, девка, что внимание обратили и монету бросили. Впрочем, к одаренным девки обычно сами липли — ради пары монет за ночь и туго набитого кошелька, что платил университет за каждого приведенного ребенка.
Настроение стремительно испортилось. От ярких тканей, вышивок и драгоценностей рябило в глазах, незнакомая речь била по ушам, и было очень трудно понять, что тут нормально, а когда стоит насторожиться. Хорошо хоть постоялый двор, куда его привела Ингрид, оказался чистым, а каменные его стены снаружи были выбелены известью, так что почти не нагревались на солнце.
Узкие окна комнаты, которую они сняли, занавешивала плотная ткань, почти не пропускающая света, так что внутри было, хоть и темно, но не слишком жарко, а после того, как Ингрид выплела лед, стало совсем хорошо. Постель оказалась без клопов, еда — вполне сносной, хотя Гуннар старался выбирать знакомую пищу, отказываясь от странных похлебок и морских гадов. Не хватало еще с непривычки животом маяться.