Охота
Шрифт:
— Я шла сюда из главного здания, ты мог хотя бы поздороваться, — произносит она, останавливаясь передо мной. — А, понимаю. Теперь ты со мной не разговариваешь.
— Нет, что ты. Извини.
Ветер мягко перебирает ее волосы, открывая нежную кожу шеи.
— Послушай, я тебе не враг. Пока. — Она чешет запястье. — Думаю, нам надо дождаться начала Охоты.
Я, помимо воли, тоже чешу запястье.
— Можно тебя кое о чем попросить? Если мы с тобой останемся одни, выстрели мне в мизинец на ноге, ладно? Не надо выводить меня из строя выстрелом в глаз.
— В правый или левый мизинец?
Я снова
— Лучше левый. Только целься получше, ладно? Он совсем маленький.
— Договорились, — отвечает она.
Над нами по ночному небу скользит тень большой птицы. Ее непропорционально длинные и неуклюжие крылья неподвижно застыли. Она описывает над нами круг и исчезает вдали.
— Я пришла, чтобы кое-что у тебя спросить, — говорит она.
— Нет, я не отдам тебе свой излучатель.
Она не отвечает. Я поворачиваюсь к ней. Она стоит и с надеждой смотрит на меня своими изумрудными глазами. Как будто долго ждала этого момента — когда мы наконец останемся наедине, ни на что не отвлекаясь.
— Пригласи меня на бал. — Она говорит тихо и спокойно.
Я поднимаю запястье, готовясь его почесать, но ее руки висят по швам.
— Ты серьезно? — переспрашиваю я.
— Да.
— Я не знаю… это же не школьный бал, понимаешь. Это пафосное мероприятие, которое устраивает правительство. Тут все совсем по-другому.
— Я знаю, — отвечает она, — это совсем не то, что школьный бал, это будет лучше, чем тысяча школьных балов.
— Я… я не знаю.
— Это важно для меня.
Я смотрю на горизонт за ее плечом.
— Слушай, я не знаю, как сказать. Да, я понимаю, что этот бал — особенный: музыка, репортеры, красная ковровая дорожка, танцы, еда…
— Он особенный, потому что там будешь ты. Потому что ты пригласишь меня.
Я отвожу взгляд.
— Не знаю.
Она неожиданно преодолевает разделяющее нас расстояние и берет меня за локоть. От прикосновения ее кожи меня будто ударяет током.
— Неужели я тебе настолько не нравлюсь? — шепчет она, заглядывая мне в глаза. — Неужели?
Я не отвечаю.
— Тогда можешь просто притвориться? Надеть маску? — Что-то в ее словах, возможно, то, как она их произносит, заставляет меня посмотреть ей в глаза и задержаться взглядом дольше, чем я когда-либо позволял себе с кем-то помимо отца. — Потому что иначе у меня разорвется сердце.
— Дело не в тебе…
— Притворись, — шепчет она, — что я действительно тебе нравлюсь. Что тебе нравятся очертания моих губ, цвет моих глаз, что тебе нравится прикасаться к моей коже, чувствовать мое дыхание. Притворись, что ты можешь видеть сквозь все это, что ты знаешь меня. Что знаешь, что скрывается в глубине моей души. И, несмотря на это, я все еще тебе нравлюсь, что так я нравлюсь тебе даже сильнее. Представь, что вокруг нет никого, что есть только я — и больше никого во всем мире. Ни других охотников, ни сотрудников Института, ни геперов. Нет даже ни луны, ни звезд, ни гор. И что ты так долго тосковал по мне, желал меня, и вот наконец я стою прямо перед тобой. Притворись, что все это правда, хотя бы только на одну ночь. — Она кладет свободную руку мне на спину и притягивает меня к себе. Нас разделяет всего пара дюймов. Порыв ветра бросает мне волосы в глаза.
Она тянется ко мне и убирает пряди, медленно проводя пальцами по моей щеке,
над ухом, и вниз, по шее.Долгие годы я старался похоронить свои чувства к ней, превратить свое сердце в кусок льда, и это первое настоящее, не случайное прикосновение за все время, что я прожил в одиночестве. Оно будит что-то во мне. Внутри у меня словно сдвигаются тектонические плиты, выпуская на поверхность нечто, дремавшее до поры. Она смотрит на меня, и этот взгляд я могу ощутить точно так же, как прикосновение ее руки к моему локтю. Но взгляд проникает глубже, от него сложнее отмахнуться. Я чувствую, как стремятся выйти наружу чувства, которые я считал давно мертвыми. Стальные обручи внутри меня лопаются.
— Пожалуйста, — умоляет она, — пригласи меня.
К собственному удивлению, я киваю. Она вздрагивает от восторга и сильнее сжимает мой локоть. Я вижу, как пульсирует мышца на ее руке, то напрягаясь, то расслабляясь. Я тоже беру ее за локоть, как принято в таких случаях. Она запрокидывает голову, прикрывая глаза, ее веки трепещут, губы слегка приоткрыты. Но тут ее верхняя губа поднимается в неуверенном оскале, обнажая два влажно поблескивающих, острых как бритва белоснежных клыка. Которые через пять секунд вопьются в мою грудь, пробьют ребра и вырвут все еще бьющееся сердце.
Как я мог забыть об этом, как мог в момент слабости поддаться искушению? Нельзя забывать, что ее красота отравлена, что ее губы скрывают два ряда ножей, а сердце заключено в клетку из острых как бритва ребер. Она недостижима для меня, я не могу к ней прикоснуться, это невозможно.
Я с гневом и отвращением сжимаю руку на ее локте, вдавливая пальцы в бескровную плоть. Но она понимает мой жест по-другому и дрожит еще сильнее, запрокидывая голову к ночному небу. И я осознаю, как легко тому, кто находится по другую сторону маски, принять отвращение за страсть.
Приближается рассвет, и я провожу Пепельный Июнь обратно в ее комнату. Мы договариваемся встретиться сразу после заката: она хочет переодеться к балу в библиотеке, чтобы мы могли пойти вместе — рука в руке.
— Это будет потрясающе, — шепчет она на прощание.
Я возвращаюсь в библиотеку. Через несколько минут закрываются ставни. Я на всякий случай жду еще немного и только потом отправляюсь в путь. Мне хочется пить, и надо снова вымыться. Выходя наружу, под быстро светлеющее небо, я смотрю на главное здание, чтобы убедиться: ставни закрылись и там. Затем вновь иду к Куполу. На этот раз у меня с собой три пустых пластиковых бутылки. Я связал их куском шнура и перекинул через плечо. Они бьются друг о друга, как будто у меня за спиной играет пьяный барабанщик. Купол еще не опустился. Я говорю: «Сейчас же!» — и указываю пальцем в его сторону. Он не двигается.
— Сейчас же! — повторяю я, но он не слушается моей команды, стеклянные стены неподвижны.
Я уже на полпути, когда земля начинает вибрировать, и слышится гул. Сначала едва различимый, но вскоре его уже нельзя ни с чем спутать. Стены Купола опускаются, круглое отверстие на вершине становится все больше по мере того, как стекло уходит в землю. На блестящей движущейся поверхности играют отблески рассвета, отражаясь от нее и падая на равнину сплетением цветных лент. Наконец игра света прекращается и гул затихает. Купол исчез.