Объятье Немет
Шрифт:
— Спасибо тебе еще раз, — кивнул Ати.
Развернулся и вышел.
Муторное послевкусие этого разговора все бродило в нем, когда он наказал возничему ехать на кладбище. Ати было, впрочем, чем отвлечься от мыслей. Некрополь раскинулся за чертой города, и просторные его поля простирались далеко. Могилы и гробницы, множество статуй: скорбных, но и задумчивых, радостных даже. В густеющих сумерках Ати прошел через них, вспоминая. Он не был здесь, сколько? Почти десять лет? Родители кладбище посещали, но детей с собой не брали, и посещали, очевидно, нечасто.
Это он понял, когда, заплутав не раз, вышел
Отец стал первым из его рода, кто поселился в Фер-Сиальце, и гробница содержала в себе пока одно всего захоронение. Оставив дверь позади открытой, чтобы проникал свет, Ати подошел к саркофагу своего брата Нани. Наринех, каким он его помнил, был весёлым и бойким. Ати нравилось, как тот вечно его отвлекал. Остальные братья были и старше, и занимались своими, взрослыми, делами. Наринех же, казалось, мог играть вечно — за что бывал часто наказан.
А ведь именно ему предстояло стать зароком и провести жизнь при храме. Судьба, мало кому подходящая меньше. Что ж, жребий перешел к другому. Коснувшись камня саркофага, Ати обернулся к двери.
Что, если посоха уже нет? Столько всего могло произойти за два года. И, однако, он был там. Лежал на тонком выступе притолоки, покрытый пылью и сам будто истлевший.
Ати хорошо помнил, как Лайлин шёл с этим посохом к дому. Таким понятным казалось тогда желание болящего опереться. На пропажу внимание Ати обратил, но искать, конечно, не стал. Ведь это была просто палка — и палкой посох остался, когда он сжал на нем пальцы теперь. Обычное дерево, обструганное бедняком, чтобы была помощь в пути. Но получалось, что дядя заключил в него нечто куда большее.
«Всё, что я когда-то умел», — объяснил Лайлин, — «теперь там». Поэтому, как будто, он стал так слаб. Поэтому не мог противиться чужой поработительной воле. «Эту, единственную, тайну она не смогла у меня вырвать». Но Ати не знал, что умел дядя при жизни, не знал, как должна была исказить это смерть, поэтому просто взял посох и поднялся наверх, еще раз взглянув на каменный саркофаг — такой торжественный, совсем непохожий на брата.
Пришло время отправиться к Меддему Зарату. И как же Ати хотел этого избежать. Но избежать было нельзя.
— Я сделаю это, — сказал бальзамировщик. На улице уже стемнело, и его дом, жуткий и днем, в сумерках белел призрачно, невыносимо. Как будто все те, кого он проводил в другой мир, оставили часть себя в потекшей от дождей побелке, скалились сквозь нее зубьями кирпичей.
Зарат встретил Ати у ворот, сам, и внутрь не провел.
— Но сделаю не так, как он хочет. Я сам выберу место. Совершил бы все здесь, но ни одна тварь посмертной стремнины не сумеет проникнуть в мой дом. Нам же нужно ее приманить. И все же защита понадобится.
— Он обещал, что сможет ее победить, — напомнил Ати.
— Ты веришь ему? После всего, что сам видел?
Бальзамировщик не постарел, казалось, даже на месяц. Так же лоснились маслом темные волосы, так же чернели глаза. Столько же тайной, собой преисполненной
жизни чудилось в нем.Ати кивнул. Синева платья Зарата в сумерках была неестественно яркой.
— Будет так, как скажете вы.
Тот в согласии, похоже, не сомневался. Да и с чего бы?
— Я выберу место и подготовлю его. Приезжай завтра вечером. С ним.
Так Ати и поступил.
Утро нового дня пролетело быстро: брат, заправлявший делами в эти два месяца, с гордостью сдавал теперь пост. Видя, как тот доволен собой, Ати не мог не улыбаться и сам. Но после обеда время замедлилось, и, вернувшись из порта, он долго бродил из комнаты в комнату, не находя места. Брался за что-то — и вскоре бросал. Все были рады ему, но сам он только считал часы до момента, когда можно станет уехать.
Добавляя суетного беспокойства, то и дело хлопали двери — что-то привозили и что-то увозили, приносили письма отцу. Кого-то из посланников Ати не узнавал, но брат, в своем стремлении все улучшить, набрал много новых людей. Надо переговорить с ними, решил Ати, но задуманное отложил.
Кажется, принесли письмо даже матери — хотя ей редко кто-то писал. Ати заметил, как взбежала по лестнице старшая девушка, держа в руках белый квадрат бумаги. Хотел уже выглянуть во двор, чтобы увидеть посланца; но и тут медлил, пока не стало поздно.
Вспоминал Ати и о грядущей свадьбе — забывшаяся ненадолго, та снова выросла впереди. Как-то там Улинат? Но, хоть далекий ее образ и отозвался чем-то приятным, взаправду о ней думать Ати не мог.
Наконец, настало время идти. Столько вопросов появилось бы у отца, узнай он! На счастье, отец был в гостях.
Подъезжая к складу, Ати гадал, не окажется ли так, что дядя снова пропал, что просто хотел попасть на их корабле в Фер-Сиальце. Но слуги погрузили ящик, и тот не был пуст.
Второй раз Ати являлся в дом с башней после темноты и, хоть бояться считал теперь лишним, холодел все равно. Куда хуже приходилось вознице. Его ссутуленные плечи и бледный лоб были Ати укором, пока они ехали по тесным улицам вверх. Как жалел тот, должно быть, что ему выпало править — и как обрадовался, когда узнал, что больше не нужен хозяину.
Ожидая, пока отворят ворота, Ати смотрел на здание впереди. В очередной раз спросил себя, какой цели служит похожая на башню надстройка, и понял, что есть вещи, которым не суждено открыться для посторонних. В понимании этом нашлось неожиданное спокойствие.
Для их путешествия Меддем Зарат приготовил большой паланкин из черного дерева. Словно чтобы охранить тайну, окна его были забраны мельчайшей решеткой, а крыша и дверцы — покрыты насечками знаков. Две пары мулов — впереди и сзади — легко понесли паланкин, когда бальзамировщик с Ати сели внутри, друг напротив друга. Ящик встал между ними, а посох — лег у стены.
Девушку, хида, Зарат с собой брать не стал, наученный прошлым опытом. Но судя по тому, как сыто сильны были его движения, поддержкой заручился сполна.
Отправляясь к нему, Ати успел-таки поговорить с дядей. Однако таким кратким был разговор через крышку ящика и так изможденно Лайлин звучал, что впору подумать: шепти не помог, все эти недели дядя боролся с проклятьем. Теперь ящик встал на полу паланкина, противоестественно тихий, и от такой тишины Ати было странней, чем от чего-то еще.