Обнаров
Шрифт:
Журавлев не обиделся.
– С Таей поцапался?
Обнаров усмехнулся, грустно, с издевкой.
– У меня на морде написано?
– Он просто боится, – сказала Наташа, входя. – Боится пережить еще раз те страшные полгода. Боится за нее, боится за себя. Боится, что не хватит им сил, везения. Боится, что Бог от них отвернется. Нервы. Ожидание. Жалость, к себе, к ней. Страхи, вымышленные и настоящие. Психика не выдержала. Вот, Жорик, он и напился.
Согбенная поза, безысходно опущенные на колени руки, усталый, затравленный взгляд… Ничем сейчас Обнаров не напоминал того, кого любили и хорошо знали.
Наташа
– Сознательно ты ее не винишь. Но в твоем подсознании сидит модель счастливой супружеской жизни, без больниц, без лекарств, без тяжелейших периодов реабилитации, без жизни на разрыв. Подсознательно ты делаешь жену виноватой. Ведь реальность и желаемая модель не совпадают. В этом у тебя виновата Тая.
– Прекрати! – с нажимом произнес Обнаров.
– Чаша подсознания переполнена. Уже плотно задействована эмоциональная сфера. Это я тебе как врач говорю. С Таей, пережившей тяжелую психологическую травму, работали психологи. Ты же варился сам в себе. А помощь тебе нужна, и не меньшая. Хочешь, я позвоню знакомому психоаналитику?
– Нет.
– Костя…
– Я сказал – нет!
– Если ты любишь ее, тебе придется еще многое пережить. Права быть слабым ты не имеешь. Если разлюбил, принимай радикальное решение прямо сейчас и не мучай ни ее, ни себя.
– Спасибо, родственники, за поддержку!
Он резко поднялся и пошел к выходу. От этого короткого разговора даже хмель иссяк.
– Костя, а чай с пирогами? – растерянно сказал Журавлев.
– Катитесь вы с вашими пирогами и с психоанализом вашим!
Искупав и уложив сынишку, Тая на кухне мыла посуду.
– Поговорим? – осторожно предложил Обнаров.
Она безразлично пожала плечами.
– Я не вижу твоей дорожной сумки.
– Я не поеду.
– Что значит «не поеду»? Это нужно, Тая. Всего на неделю. Доктор Михайлович ждет нас.
Она обернулась, улыбнулась, и нельзя было понять, что означает эта улыбка.
– Это из-за вчерашнего, да? Глупо. Глупо! Ну, прости меня! Хотя, если разобраться, вчера не было ничего такого…
– От тебя пахнет спиртным, – прервала она. – Мне противно.
Она отвернулась. Обнаров усмехнулся, надменно, холодно.
– Значит, ты придумала мне месть! Месть?!
Он взял жену за плечи, тряхнул, потом развернул, заставил посмотреть в глаза.
Ладошкой Тая смахнула бежавшую по щеке слезу.
– Мне сегодня приснилась бабушка. Никогда не снилась, а сегодня…
Обнаров вскинул руки, точно защищаясь от того, что может услышать.
– Мы стояли у реки: ты с Егором, я и бабушка. Бабушка все уговаривала меня не плакать, а я плакала. Я от вас уходить не хотела. Потом бабушка взяла меня за руку, и мы пошли через мост. Мы перешли на другой берег, а там все было не так. Вернее, там ничего не было, кроме света. Такой необычайно яркий свет… – она замолчала, словно пытаясь припомнить мельчайшие детали.
Обнаров опустился перед женой на колени, нежно обнял ее.
– Прости меня. Прости, пожалуйста. Ради Бога, прости меня… – с болью в голосе произнес он.
Он стал целовать ее руки, ее тело сквозь тонкий халатик, и все говорил, говорил, говорил….
– Таечка, прости! Ну что мне сделать, чтобы ты меня простила? Я просто подонок! Дурак! Круглый идиот! Как я мог тебя с кем-то сравнивать?! Как
мог не быть нежным?! Как мог обидеть? Мне нет оправдания. Это было как наваждение. Ну что мне сделать, что сделать, чтобы ты простила меня?!Жена не сопротивлялась, она была покорной в его руках. Когда он немного успокоился, она продолжила, и в ее голосе звучали слезы.
– Я не хотела оставаться с бабушкой. Я к вам хотела. Но мост исчез. Мне хотелось переплыть эту реку, но течение было страшным. Я долго не решалась, а потом все равно поплыла. Я доплыла, но твой берег был очень крутой. Я надеялась, что ты поможешь мне, дашь мне руку, но ты просто стоял и наблюдал.
– Нет…
Ладошкой она растерла по щекам слезы. Он поднялся с колен, погладил жену по шелку успевших отрасти волос, коснулся щекой ее щеки.
– Это просто дурной сон. Я же с тобой. Я никуда тебя не отпущу. Бабушка уйдет назад, через мост. Одна. Мы втроем останемся на нашем берегу: ты, я и Егор. Я буду всегда держать тебя за руку.
Она обняла.
– Ты устал. Ты очень устал. Я измучила тебя. Так дальше продолжаться не может. Я лягу в больницу здесь, по страховому полису. Все равно, где умирать.
– Что ты говоришь, Тая? Как я буду жить без тебя? Как?!
– Знаешь, – она коснулась мокрой от слез ладошкой его щеки, – я выжила потому, что знала, что нужна тебе. Нужна, как воздух! А нужна ли? Вчера мне показалось, что только чувство долга и сострадание не дают тебе…
– Это неправда! Я сдохну без тебя!
– Хватит, Костя. Не нужно громких фраз. Я устала. Я хочу унести с собой, на тот берег, как можно больше хороших воспоминаний.
Она улыбнулась сквозь слезы, осторожно высвободилась.
– Прости, уже поздно.
Она ушла. Он слышал, как она тихонько плачет в ванной, как потом умывает лицо. «Уже поздно… Поздно… Поздно…» – крутилось в мозгу. С размаху он врезал кулаком о бетонную стену, разбив костяшки в кровь.
Часы с кукушкой внезапно прошипели, оконце распахнулось, показавшаяся из домика серая кукушка как-то робко произнесла: «Ку-ку», – и спряталась, захлопнув дверцу. Обнаров вздрогнул. Посмотрел на часы. Часы встали, отмерив стрелками конец суток.
Он схватил часы, распахнул балкон и швырнул их вниз. Какое-то время часы летели вниз домиком, но потом гири потянули за собой домик, и, наконец, с едва слышным треском хрупкий механизм разлетелся вдребезги при ударе об асфальт.
Так закончился первый день последнего месяца зимы.
Съемочный день закончился рано, в два часа дня, и Обнаров уехал домой.
– Привет, мои хорошие! – Обнаров чмокнул мать в щеку, потом поцеловал сына. – Как доехала?
– Нормально, – сдержанно ответила мать. – Что это у тебя с левой щекой?
– Да, так. Отголоски одной очень удачной роли.
Обнаров прислушался.
– А Тая где?
– Это у тебя надо спросить, где Тая, – недружелюбно ответила мать. – Она ушла сразу, как я приехала. Сказала, у нее дела. Позволь спросить, почему ты нагружаешь еще не оправившуюся от болезни жену какими-то делами?
– Подожди, подожди. Она не сказала, куда, к кому идет, надолго ли?
– Нет. Она только сказала, что за нее не нужно волноваться. А как не волноваться, Костя?!
Обнаров набрал номер мобильного телефона жены. Спустя пару секунд из спальни полилась знакомая мелодия.