Обнаров
Шрифт:
Обнаров вытирал лицо полотенцем, когда почувствовал, что в гримерке кто-то есть. Он обернулся. В его кресле, положив ногу на ногу, сидела абсолютно нагая девица. Туфли на высокой шпильке, блестящие подвески на шее и такие же серьги – вот, пожалуй, и все, что прикрывало ее наготу.
– Ну, что, красавчик, иди ко мне. С беременной женой, которая на седьмом месяце, какие там удовольствия?! Я жаркая. Я страстная. Я вся твоя!
Обнаров успел подумать: «Сама пришла или братья-артисты ради хохмы подогнали?» Но ответ уже не имел никакого значения.
Резко, с шумом, ногой он распахнул дверь гримерки, подхватил вещи девицы, швырнул
– Убирайтесь! Не медля!
– А джентльмены так не поступают… Я пришла, потому что люблю тебя. Давно люблю! Ты же такой одинокий, Костик, такой несчастный. Только представь, как нам будет хорошо! Ну посмотри на меня! Посмотри же! – она шла к нему с явным намерением обнять.
– Я сказал, вон убирайтесь! – рявкнул Обнаров.
Стоя на пороге гримерки, он придерживал рукой норовившую захлопнуться дверь.
– Приобретенный билет дает вам право на просмотр спектакля, но не дает вам право вторгаться на мою территорию и лезть своими грязными похотливыми лапами в мою личную жизнь! Вон! Или я позову охрану! В театре вы будете персоной нон грата.
– Костенька, что случилось? – выглянула из соседней гримерки игравшая вместе с Обнаровым спектакль народная артистка Эвелина Иосифовна Маревская.
– Все нормально. Извините за шум, – сказал Обнаров и уже девице: – Поторопитесь! Я жду!
– Господи, что такое? Бюстгальтер… Одежда… Сумка… – бормотала Маревская, разглядывая вещи на полу. – Я сейчас позвоню охране.
Следом за Маревской на шум стали собираться рабочие сцены и освободившиеся после спектакля актеры.
– Ты не имеешь права так со мной обращаться! – кричала девица, стоя напротив Обнарова. – Ты не можешь меня прогнать! Ты самый дорогой мне человек! Я тебя знаю лучше, чем себя! Я тебя никому не от…
– Я устал от вашего визга! Я устал лицезреть ваш суповой набор! Мне режет слух обращение на «ты»! Избавьте меня от острых ощущений! – жестко перебил даму Обнаров. – Почему в вашу голову не приходит идея проникнуть в операционную к хирургу, в шахту к шахтеру, в совещательную комнату к судье для интима с ними? Почему вы считаете для себя позволительным – нормой – вломиться в гримерку к актеру? Почему вы убеждены в том, что вас здесь ждут?! Обратитесь к психоаналитику, а лучше к психиатру. Вы омерзительны! Ни женской гордости, ни чести.
– Константин Сергеевич, мы сейчас ее вытащим, – крикнул один из двух подбежавших охранников.
– И потрудитесь выяснить, как она попала в запертое помещение, – распорядился Обнаров.
– Они теперь полезут, – тоном знатока сказал второй охранник. – С пятнадцатого мая по телевизору сериал повторяют. От опера Миши Разова у них всегда клинило.
– У вас ничего не пропало, Константин Сергеевич? Проверьте, – опасливо предложила Эвелина Иосифовна.
Охранники не без труда вытащили в коридор сопротивляющуюся, сыплющую оскорблениями и проклятиями девицу.
– Представление окончено. Всем спасибо, – жестко сказал Обнаров собравшимся и, хлопнув дверцей, исчез в гримерке.
По дороге домой Обнаров притормозил у цветочного магазина и купил розы. Сегодня душа просила нежности, поэтому он выбрал нежно-розовые. Он всегда покупал розы по дороге домой со спектакля. Покупал для нее.
Он никогда не брал с собой подаренных цветов, так и оставлял букеты на сцене, какими бы дорогими и красивыми они не были.
Нет, это не было
знаком высокомерия или пренебрежения к щедрым зрителям. Просто, когда цветы дарить начали, везти их было не на чем и некуда. Не было ни машины, ни своего жилья. Не войдешь же в вагон метро с охапкой букетов! Цветы так и оставались на сцене. Позже это стало своеобразной приметой на удачу, а артисты – народ суеверный.Осторожно, стараясь производить как можно меньше шума, Обнаров открыл дверь. Конечно, он знал, что жена скорее всего не спит, она всегда ждала его после спектакля, но все равно старался не шуметь, чтобы вдруг не потревожить ее нечаянный сон.
Медленный красивый блюз, бархатом льющийся из динамиков, шлепанье босых ног по паркету, шорох длинного шелкового халата, легкий запах духов, радостная улыбка, ласковые руки, привычная тяжесть на шее, вкрадчивое:
– Хороший мой, наконец-то! Я так соскучилась!
– Это тебе.
Шелест целлофана, восхищенный вдох, обязательный поцелуй в щеку.
«Сейчас она скажет: «Спасибо. Цветы просто великолепны! Марш умываться и ужинать». Она все время это говорит», – с улыбкой подумал Обнаров.
Эта фраза была как гарантия, что все хорошо, что все в полном порядке.
– Костя, что-то случилось? – Тая на мгновение насторожилась, цепко посмотрела мужу в глаза. – Нет. Я бы знала, – она облегченно махнула рукой, пошла с букетом на кухню. – Спасибо! Цветы просто великолепны! Марш умываться и ужинать!
На душе стало радостно. Он тихонько рассмеялся и стал снимать ботинки.
Тая поставила букет в вазу на подоконник.
– Ну как?
– Охренеть.
Она подошла, обняла, склонила голову мужу на плечо.
– Как спектакль?
– «Браво!» кричали минут десять. За поклоны устал больше чем за три с половиной часа.
– Как здорово!
– А то…
Он обнял ее и плавно закружил в такт плывущему в небеса блюзу.
– Помнишь эту мелодию?
– Нет.
– Под нее мы танцевали с Ашварией Варма в ресторане гостиницы «Серпухов». Была лютая зима, а мне казалось, что на улице весна и пахнет распускающимися почками. От этого несоответствия у меня кружилась голова.
– Это от меня у тебя кружилась голова!
– Как же ты меня тогда… – Обнаров сокрушенно качнул головой, вздохнул. – Мне даже сейчас стыдно.
– Ничего, сейчас опять весна. На улице бушует май и снова пахнет распускающимися почками. Жаль, весна в этом году очень поздняя, – она остановилась, ласково провела рукой по его волосам. – Костя, ты что-то хочешь сказать мне и не решаешься. Так?
Он помедлил, потом через силу произнес:
– Да.
– Говори же! Не пугай меня.
– Мне надо лететь в Лондон. На шесть недель, – с видом и виноватого, и несчастного человека произнес он. – Нужно заканчивать фильм о Роберте Скотте.
– Когда нужно лететь?
– Утром. Самолет в восемь.
– Как?! Почему ты не сказал мне раньше?
– Что бы это изменило?
Он протянул к ней руку, ласково коснулся щеки.
– Мне так хорошо с тобой, мой толстенький бегемотик. Я могу говорить тебе о своих чувствах, видеть их отражение в твоих глазах, эта моя откровенность меня не тяготит и не пугает, хотя она совсем не типична для меня. Я не хочу быть там, где я не могу видеть твою улыбку, прикоснуться к тебе. Я не хочу быть там, где не смогу оберегать тебя. Но я должен закончить этот фильм. И если все получится так, как я хочу…