Об пол
Шрифт:
И только потом понял, что все его мысли старательно, изо всех сил глушат.
Телевизор визуально казался в разы больше, чем был на самом деле. Тяжело опёршись на холодильник, он транслировал какой-то российский музыкальный канал.
– От чего вы пытаетесь меня отвлечь? – Маус ткнул в телевизор указательным пальцем.
– От тупых вопросов? – спросила женщина.
– Тогда не получится.
Женщина вытащила сигарету и подлила ещё чаю. Маус засуетился, вынимая из кармана шорт зажигалку, но её взгляд положил его руку обратно на стол, к чашке с зелёным слоником.
Он несколько раз вздохнул и всё же вытащил
– А чья кровать в той комнате?
– Действительно, без вопросов не получится. Вам правда это интересно?
– Да.
– Вы отвратительный.
– С чего вдруг?
– Очень просто: для меня всё ненормальное – отвратительно. А нормальные соседи домогаются, визжат или вызывают полицию. В крайнем случае они призывают вступить в сообщество очередных идолопоклонников. А вы! Пьёте чай и, видите ли, интересуетесь, чем я, нахрен, живу. Ну не дерьмо ли чистой воды?
– Для визгов у меня голос неподходящий. В Бога я не верю, в полицию тоже, а чтобы домогаться, нужно прочно стоять… – Маус сделал грозную паузу. – На ногах.
– Мне вас вовсе не жаль, кстати говоря.
– Мне себя тоже… – задумался на полуфразе Маус и покрепче затянулся. Какую-то мысль хотел для этой сигареты оставить. Какую?
Значит, вечером придётся обязательно вспомнить.
– Это кровать такого же отвратительного человека, как вы… Маус.
– Мне… нужно вам соболезновать?
– Соболезнуйте ему. И всем тем необычным, артистичным, творческим и романтичным, что вились вокруг него.
Он хотел сказать что-то деловое и саркастичное, в стиле допросов в «Твин Пиксе», но она продолжила сама, некоторые слова жуя зубами, сжимавшими сигаретный фильтр.
– Вы меня не поймёте. Он студент, и я студент: вместе мы – почти здоровая ячейка общества. Он рисует, я готовлю тирамису на остатки зарплаты. В квартире воняет пастелью, – рассказывала женщина. – Потом родилась Лина… Вы знаете, в честь кого названа моя дочь? В честь Дэвида Линча. Он прокрался в паспортный отдел и всё изменил, сука… На нём ещё была рубашка, как у этих усатых художников в детских книжках. Которые я одна покупала для дочери вместе с питанием, лекарствами и этой чёртовой ванночкой, которая свалилась с девятого этажа. А он рисовал. Проводил время. Вдохновлялся дочерью. В общем… он ушёл сам. Я только дала понять, что ему здесь не место.
Маус украдкой потушил сигарету об облупленную плиту. Дым окружал женщину, как в бездарных триллерах, пахло серединой летнего дня.
«Зачем вы с ним так? А как же дочь… Она же должна понять, что такое счастье!» – обязательно сказал бы он.
Но сколько людей уже ей это сказали? Сразу, понимая суть ситуаций и людей из этой истории.
Маус не хотел переворачивать то, что в него самого вдалбливали… Но, может быть, некоторые пары имеют право на несчастье?
Они молчали, снова курили, потом женщина поднялась, чтобы наполнить ещё один стакан. В этот момент Маус неловко вскарабкался на костыли. Сквозь зубы спросил:
– Можно?
И аккуратно обнял её, старательно балансируя, а потом вовсе упёршись в холодильник спиной.
– Как вас зовут? – спросил он.
– Это неважно. Я просрочила паспорт, чтобы у меня не спрашивали имя и возраст.
Он ослабил руки, она продолжала тихо дышать ему в плечо.
– Спасибо, Маус. Только зачем? То есть, конечно, вы хотели меня подбодрить, и мне
впервые спокойно за последние два года, но всё-таки… Зачем?– Потому что я хочу чего-то хорошего, наверное… Для себя и для всех людей. Мой Терапевт сказал мне, что я достоин. И вы достойны… Наверняка просто этого никто не понимает. Пока что.
– Вы из-за ноги так плохо излагаете мысли?
– Мне казалось, что неплохо.
– И всё-таки вам нужно подтянуть навык. Так что заглядывайте. А сейчас пошёл прочь, Маус.
– Как вас всё-таки зовут?
– Алиса.
– Богиня утренней зари?
– Ну и идиот же вы.
Она вымученно улыбнулась, пока он подбирал свою конечность и ломился на выход. Спиной он услышал, как мама Лины прерывисто зарыдала, стуча кулаком по кухонному столу.
И ещё в квартире было чисто, и свет проникал через сияющие, идеально вымытые окна.
И зачем он мучился с покрывалом?
Маус как раз выправлял последний из четырёх пушистых уголков, лежавших на диване, когда девушка постучала, а собака положила лапы на дверь.
Ещё он вымыл пол, разъезжая по линолеуму на всё том же стуле, и, согнувшись, вымылся сам, долго фырча над умывальником. Скривившись, осмотрел кухню и принялся брызгать из крана на тарелки, а потом стал протирать пыль мокрой тряпкой.
В общем, было много воды.
Теперь Мария – так звали девушку, как оказалось, – лежала на всклокоченном одеяле и аккуратно объедала ветку винограда. Принесла с собой вместе с другими продуктами, от которых Маус попытался вежливо отказаться.
Он валялся рядом, проигрыватель тихонько играл Морриконе.
Кажется, у него появилась идея, к кому пойти завтра.
– Только в моей квартире Святая Мария может есть виноград лёжа.
– Какие сложные отсылки. Не для свидания.
– А у нас оно было?
– Вот как, значит. Хам по имени Маус.
Он улыбнулся, тихонько разглядывая её и солнечный свет. Да. Угол освещения в его квартире действительно меняет слишком многое. Сейчас, например, они с Марией по очереди ловят оранжевые блики, отбрасываемые обычным вечером на серых людей, и им хорошо. Только от винограда ещё сильнее хочется воды, и нужно будет сходить на кухню.
Мимо вихрящейся в солнце пыли. В детстве Маус думал, что именно так и выглядят молекулы.
Мимо букета из пшеницы, торчащего из советской вазы. Ещё один артефакт, вежливо оставленный под дверью после поездки на дачу, где он провёл даже слишком много времени – с разбитыми коленками и красной шеей.
И мимо нагромождения советских шкафов со странными полосами и нелепой подделкой под каштан.
Шкафы готовили тщательные засады – в квартирах, до которых не дошли хозяйские руки. В подъездах, под картинами депрессивных импрессионистов и иконами. И особенно – на чернеющих под дождём дачах.
Огромные системы, олицетворяющие стабильность. Когда-нибудь они объединятся, вознесутся к небесам и образуют маленький город с типичным советским названием. Шкафец. Шкафыть. Шкафск.
Маус ужаснулся тому, куда могут привести мысли о красоте Марии и солнечном свете. И, кряхтя, отправился на кухню за графином. Тот отбрасывал на клеёнку кухонного стола радужный блик, в который Маус некоторое время тыкал подушечкой пальца.
Вдруг почувствовал, что Мария тоже здесь, рядом. Аккуратно обняла его за плечи.