Нуманция
Шрифт:
Обида, ощущение предательства, холодного и расчётливого предательства, рвали его душу. Он-то доверял, он верил в неё, считал её чистой, наивной девочкой, а на самом деле… Что на самом деле?
Она оказалась лживой и расчётливой…
Непонятно только одно, если она хотела воспользоваться им, свалить на него себя и своего ребёнка, то зачем тогда она пыталась сбежать? Требует отпустить её? Вообще предложила убить этого ребёнка? Почему она возмущена его желанием жениться на ней?..
Сумасшествие какое-то!
А в глазах всё стоит и стоит разочарование в её глазах, растерянность на лице после всех этих обвинений. Да он
И он понял вдруг, что уже не сердится на неё.
Лелий солгал ему, специально, чтобы вывести из себя, чтобы разозлить, конечно, он сейчас только местью и живёт, а чем ещё?
Марций поднялся из-за стола, постоял, словно собираясь что-то сделать, но так и не решился, сел опять.
И всё равно что-то было у неё с ним, что-то, о чём она не рассказывает, что скрывает почему-то.
— Так и будешь дуться? — спросил первым. Прямо глядел на неё, встретил удивлённый взгляд.
— Я? — дёрнула головой, отбрасывая волосы с лица, — С чего вы взяли, что я вдруг обиделась? Это вы вчера принеслись, как будто вас фурии преследуют… — фыркнула, отворачиваясь, снова занялась своими волосами — крайняя занятость, не тронь!
Марций помолчал, сощуривая глаза:
— И всё равно ты что-то недоговариваешь. Что-то у тебя было с Лелием… Что?
Ацилия уже следила за его лицом, словно не ожидала этого разговора.
— Я не знаю, чего он вам наговорил, может быть, выставил своей любовницей, может, ещё что-нибудь… Я не собираюсь сейчас что-либо доказывать, думайте, как хотите, это вы со мной жить собрались, а не я с вами… Думайте сами, нужна ли вам такая жена, и мать вашим детям? — усмехнулась, она и сама не верила себе, просто издевалась над ним, — Мне лично, всё равно, что вы решите, какие выводы сделаете, меня это мало касается…
— Ну, прям, так и всё равно? Ни одной женщине не может быть всё равно то, что о ней говорят, о её порочности или же целомудренности, считай, как хочешь… Тем более тебе, ты же у нас не просто так плебейка-голодранка, а дочь отца-аристократа, патрицианка… — улыбался, в свою очередь издеваясь над ней, — Не думаю, что в тебе не воспитали ревностные чувства поддерживать авторитет своего рода, отца, предков, как хочешь… Прямо, так и всё равно, что о тебе скажут? А говорят-то не лестные вещи…
Ацилия фыркнула:
— Мне не за что стыдиться себя, я не сделала ничего предосудительного, а если бы не вы в моей жизни — мне бы даже можно было гордиться собой… Но всё, что вы делаете со мной, видит бог, это уже не моя вина, мне за всё это не отвечать ни перед людьми, ни перед богами.
— Выходит, это я один всю жизнь девушке перепоганил своими грязными ногами? Потоптался, понимаешь, плебей бестолковый! А ты, бедная, несчастная, совсем не виновата в судьбе своей горькой. И в Нуманции тебя не оказалось в момент мятежа, и отец твой — совсем не предатель, и в рабство ты не попала сама… Между прочим, в Нуманции я отпустил тебя на все четыре стороны.
— Я и сама этому удивляюсь, что за помутнение рассудка у вас тогда приключилось. За рабыню вы меня приняли, правда? А на что вам рабыня? У вас никогда наложниц не было, я — первая, потому что патрицианка… И никогда вы меня поэтому не отпустите… В самом деле, да у вас самомнение — на десять патрициев! И странно, что вы их так ненавидите… Получаете настоящее удовольствие, издеваясь надо мной, над моими чувствами.
Выдумываете всякое, глядите, как же я на это среагирую… То вдруг ребёнка захотели, то заявили вдруг — женюсь! Ждёте, наверное, что` я сделаю, что` скажу вам, а вы потешите своё самолюбие, — вздохнула, перекинув волосы на бок, стала заплетать их в косу сразу же за ухом, — Вы бы уж сразу сказали, что мне сделать или, что сказать, я бы сделала, а вы успокоились. — Замолчала, только пальцы мелькали, пропуская пряди чёрных с медью волос. Марций следил за ними, чувствуя, как стискиваются зубы.— И как же я терплю тебя? — спросил вдруг.
— Действительно! — воскликнула Ацилия, выпрямляясь, доплетала тоненькие прядки, — И как мы терпим друг друга? Да у вас ещё и планов — на всю жизнь, да ещё и общие дети. Смех, да и только! При вашем отношении ко мне…
— Это при каком таком отношении, интересно? — Марций даже вперёд наклонился, не сводя с неё глаз, — И чем это вдруг тебе плохо живётся?
Ацилия только хмыкнула, отводя глаза, словно ответ и так очевиден, а он тут ещё и спрашивает для чего-то. Марций молча проглотил это пренебрежение, через момент снова заговорил:
— Выходит, это я один виноват во всех твоих неприятностях?.. Это я не вовремя выкупил тебя у Овидия? Это я толкнул тебя на побег, и ты попала в руки Лелия и его дружков, а они были совсем не прочь тобой попользоваться? Ладно, в первый раз ты смогла от Овидия отбиться, благо пьяный был, не помнит ничего; думаешь, во второй бы раз получилось? Да он бы так тебя отходил кулаками, тебе бы всё равно было потом, что он с тобой делает и как, и один он, или тоже с дружками, как и Лелий…
Ацилия помолчала, следя за ним исподлобья, принимая его слова, заговорила опять:
— Благодарение Судьбы, Ацилия, что ты попала в руки честного благородного человека, центуриона Марция, он обращался с тобой не в пример всяким там Овидиям и Лелиям, их дружкам.
Марций, кажется, даже почувствовал, как скрипнули зубы. Долго молчал.
— Ну, может быть, я и был немного груб в самом начале, ты тоже — молодец, выводить умеешь.
— То, что вы делали, в вашем понимании, это — "немного груб"? А что же для вас настоящая грубость, когда вы разозлитесь? А если вдруг выйдите из себя?
Марций снова помолчал, только полуприщуренные глаза его выдавали внутренние чувства.
— И совсем не собирался я над тобой издеваться, и не жду я никакой реакции от тебя на мои действия, я в самом деле хочу жениться на тебе, и хочу этого ребёнка, и не понимаю, почему ты так ведёшь себя.
Ацилия поднялась вдруг на ноги решительно, упёрлась ладонями в талию, глядела прямо:
— А вы вот возьмите и докажите свои слова делом! Вот возьмите и отпустите меня, дайте мне свободу! Посмотрите, что будет…
— Нет! — перебил он вспыльчиво, и Ацилия качнулась назад.
— Ну вот, видите! А говорите: "женюсь… свободу дам…" Да вы же не доверяете мне, боитесь, что возьму и уйду… А что же будет потом? Ну и родится он, этот ребёнок, вы же больше доверять мне не станете, жениться на рабыне не будете, а свободу дать побоитесь… — усмехнулась, — И правильно сделаете, потому что это сумасшедшая идея. Не буду я с вами жить, и этот ребёнок — ошибка! Он никогда не свяжет нас. Мы слишком разные, мы даже не доверяем друг другу… и лучше ему вообще не родиться, чем… — она качнулась вдруг, вскинув руку до губ, уронила гребень, отступая назад.